Чтение онлайн

И вдруг он услышал голоса. Их было сразу несколько, и они стремительно приближались. Увлекшись своими мыслями, Курт даже не заметил, как с дороги прямо к нему свернули четверо парней. И в одно мгновение он понял свою главную ошибку: на нем была белая рубашка, которая выделялась в темноте, привлекая прохожих. Но было уже поздно. Парни обступили ночного наблюдателя. От них разило запахом алкоголя.

– Это еще кто?! – сказал один.

– Щас разберемся! – ответил другой.

Курт поднялся, нервно спрятал фотоаппарат в сумку.

– Ты хто, человек? – спросил первый голос. – И чё тут делаешь?

Он подошел вплотную к Курту и вгляделся в его лицо, дыхнув перегаром.

– Пацаны, я его не знаю. На танцах его не было. Это вообще не наш. И не пацан вроде.

– Может, с Яковлево? Или из Ольшанки? Так мы с ним щас разберемся!

– Друзья, меня зовут Курт Хайнце, я турист из Виттена.

– Немец чё ли? Во кино, немец!

– Да, я приехал из Германии, – стараясь сохранять присутствие духа, сказал Курт. – Я видел по новостям, что у вас тут был мираж… И захотел посмотреть…

– Здорово по-русски чешет, а! – сказал один из парней.

– Может, шпион?

– Нет, я не шпион, поверьте. Я вам объясню.

– Не, ну прикол, а, пацаны?! Ночью в чистом поле немец объявился! Копец какой-то!

– Я не копец, я турист, – возразил Курт, рассмешив пьяную компанию. – Я приехал специально посмотреть хрономираж. По новостям говорили несколько дней назад. Вы что-то видели здесь? Может быть, кто-то мне расскажет…

– А чё мы должны были видеть, а, Ганс?

– Я не Ганс, я Курт.

– А по мне хоть Адольф! – резко сказал первый голос. – Так чё тут было, кто знает?

Он повернулся к остальным. Те молчали.

– Ну, говори теперь ты, интурист.

– В июле сорок третьего года в этих местах было танковое сражение, – запинаясь, сказал Курт. – Во время войны. Вы же учили свою историю? Тут погиб мой дедушка, и я хотел увидеть…

– Дедушку?!

Компания подвыпивших парней снова нестройно рассмеялась.

– Я все понял: это сумасшедший! – заявил один из них.

– Точно!

– Нет, я не сумасшедший, – возразил Курт. – Я профессор филологии.

– А знаешь ли ты, профессор долбаный, что у каждого из нас кто-то погиб в той войне?

– Я понимаю и сочувствую, – согласился Курт. – Но прошло столько лет, и наши страны… Ваш президент и наш канцлер теперь дружат…

– Но это не означает, что мы будем дружить с тобой!

– Но я и не прошу о дружбе с вами. Я просто хотел убедиться…

– Знаешь, турист, у меня вот прадед погиб под Киевом, а у Витальки – под вашим сраным Берлином. Представляешь, в самом конце войны, за несколько дней до победы!

– Я глубоко сожалею…

– И ты теперь приехал к нам, чтобы что-то тут узнавать? Не-е, фашист, ты попал! Конкретно попал!

– Нет-нет! Что вы от меня хотите? Я не фашист! Я иностранный подданный, я мирный человек, я буду жаловаться…

– Не, уже не будешь! – твердо сказал юноша, стоявший ближе всех, и взмахнул рукой.

Легкий ветерок шевелил спелые колосья на пшеничном поле. Узкая пыльная дорога снова начинала прогреваться восходящим солнцем. В стороне от нее, в придорожной канаве навзничь лежал человек в белой рубахе. Высоко над землей чиркал с переливами жаворонок, а в открытых серых глазах человека отражалась бескрайняя небесная синь и лениво плывущие кучерявые белые облака. Они были похожи на танки…

Случилось мне однажды ехать в «шестерке» на рынок. «Шестерка» – это один из трамвайных маршрутов. Судя по схеме, приклеенной на стекле водительской кабины, – он самый длинный в нашем городе.

Был бы я журналистом или волновали бы меня проблемы какого-то отдаленного микрорайона, непременно написал бы статью о трамвае. Так, мол, и так – нерегулярно ходит, кресла поломанные, а зимой вагоны не отапливаются. Нашел бы тему. А так – что писать? Транспорт, в принципе, надежный, доступный и, по большому счету, довольно безопасный. Если не считать, что всю дорогу едешь «под напряжением». Шучу, конечно.

Заходят и выходят люди – самые разные, особенно, как сейчас – летом. Это в холодное время года все кажутся примерно одинаковыми – пальто или куртка, шапка, да еще взгляд у каждого хмурый какой-то. То ли от холода, то ли от жизненных проблем… Летом все гораздо разнообразнее, пестрее. И ноги у девушек длиннее, чем зимой, и глаза горят по-иному. Да и приезжих летом – не пересчитать. То-то, думаю, лица все чужие какие-то. Обычно кажется, что каждого в лицо знаешь, а тут…

Ну, ладно, еду, значит. Сижу на одинарном кресле, гляжу в окно. Знаю ведь, давно знаю, что не отличается мой город особой чистотой – увы, не отличается, – а все равно смотрю: и на полные мусорные баки, вокруг которых еще столько же отходов, сколько внутри; на дюны и барханы вдоль проезжей части – это зимой бездумно посыпали скользкие дороги, а теперь тонны песка прибило к бордюрам, и любой степной ветерок вздымает их ввысь, когда захочет. Лучше бы книгу с собой взял – читал бы, в окно не глядя. Или газету свежую. Но с книгой на рынок не ходят, в общем-то, – мешать она потом будет в сумке, углами своими помидоры давить. Да и читать в трамвае, как и в любом транспорте – занятие вредное для глаз. Стало быть, просто еду и смотрю в окно. И думаю о своем. Или ни о чем не думаю. И не замечаю вокруг никого.

И вдруг до моего уха долетает голос какой-то. Я на секунду подключаюсь к нему и понимаю, что не сам голос привлек меня, а манера этим голосом пользоваться. Сейчас поясню. Оглядываюсь и вижу, что медленно движется по салону трамвая старичок – щупленький такой, все висит на нем, будто с чужого плеча. Но чистенькое – и брючки в полосочку, и рубашка навыпуск. Видно, что стиранное, только не глаженное все. И шляпа на совершенно белой голове, как у старика Хоттабыча, – канотье называется.

Движется, значит, этот старичок и говорит – так же медленно, с одышкой, делая огромные паузы между словами. И тут я понял, что привлекло мое внимание. Из-за этих самых пауз непросто было слушателям смысл его речи понять, связать слова правильно. Но старичок не мог иначе, и привлекал к себе внимание так, как позволяла ему природа.

– Кто… может… помочь… дедушке… купить… у него… красочный… календарик… с видами… Крыма… животных… разными… знаками… зодиака… есть… изображение… святого… Николая… а также… других… святых… Кто… может…помочь… дедушке…

Так он говорил – «купить у него». Смешно это было как-то, необычно. И грустно. Кто ему готовил этот текст, кто наставлял? И вдруг я подумал, что говорить о себе в третьем лице – это, наверное, высшая мера унижения, которую только человек может испытывать. Унижения перед окружающими, перед самой жизнью.

Я вгляделся в лицо старика. Сморщенное, с плотно сжатыми посиневшими губами, с тонким носом и склеротическими прожилками вокруг глаз. Лет восемьдесят ему было, не меньше. Так я определил для себя его возраст. Но больше всего меня поразили глаза – светло-голубые, должно быть, просто выцветшие от времени. И самое удивительное – они не смотрели ни на кого. Они цеплялись за ребристый пол трамвая, за металлические спинки кресел, за чьи-то ноги или сумки, поставленные между этих ног. И я понял, как этому человеку стыдно проходить по вагону с пачкой карманных календариков, и как без этого прохождения – скорее всего – ему трудно жить.