Чтение онлайн

— И для Марии будет, — осмелилась Аньола, — чтобы не плакала? Видела нынче синьорину — словно после слез.

— Не тебе о том думать, — разгневался было Пьетро, но тут же утих. — Марии готовим не кавалера, жениха. Кажется, самая пора.

На Леричи пала майская ночь. Одна из многих, уже опускавшихся на маленький, но крепкий замок братьев — фрягов. А в это время вокруг его стен бродил отпущенный на ночь, как пес с цепи, сам пан дьявол. Лукавый перемахивал через зубчатые стены, входил в горницы, каморы и кельи каштелян[82], их домочадцев и постояльцев. И с каждым заводил особый, приятный для него втайне разговор.

Отцу Руффино Сатанаил показывал стряпуху Аньолу. Красотка сбрасывала рубаху, поворачивала к бедному аббату круто вздыбленные груди. И доминиканец; в жару и поту, терзаясь, бормотал: «Сгинь, ведьма, сгинь! Хороша б ты была у меня на дыбе, над угольями да в костре!»

Над спящим Конрадом враг человеческий простирал крыло, и рыцарю виделась Мария, полунагая, в объятиях варвара Тудора. Пану Юзеку Понятовскому снилось самое сладостное: он стоял подле острого кола, на коем корчился ненавистный влах, и тыкал тому в лицо горящим факелом.

Добрые сны навевал злой дух и почтенному Амброджо — фрязин видел толпы ясыря, груды золота и драгоценностей, горы иных товаров и имущества, и все это принадлежало ему. Дьявол вторгался ко многим в думы и сны. А один из ратников, мадьярин Кинсебеш, по слухам, еженощно видел князя тьмы наяву и имел с ним поучительные беседы.

Но есть предел и бесовским проделкам, за полночь высшие силы загоняли пана дьявола в его подземные владения. И улетали из келий степного замка горячие, пестрые сны, давая людям набраться сил для нового дня.

18

Новый день наступил, и благочестивый посланец Рима, доминиканец — аббат вышел из отведенной ему комнаты, чтобы заняться делами временной своей здешней паствы и своими собственными. Отец Руффино направился было к лиману, предвкушая встречу с давней, наконец настигнутой снова жертвой. Сокрушение этого еретика было, конечно, не главным в нынешней миссии монаха, но сулило величайшую радость его исполненной усердия душе. Но Мастера не оказалось на берегу. И святой отец, взобравшись на стену замка, облокотился о зубец и погрузился в созерцание крепостного двора, привычно размышляя о каждом, кто представал перед ним внизу.

Вот вышел из башни благочестивый воин за веру Конрад фон Вельхаген. Аббат слегка усмехнулся, вспомнив об Ордене, покинувшем здесь этого своего молодца. Говорят — Ливонский орден медленно умирает, не сделав дела, для которого был создан, не приведя Востока под сень римского креста. Да, Орден слабеет и, быть может, скоро сойдет со сцены, где вершится судьба держав. Но дело свое совершил. Давя жестоко на Литву, Орден толкнул это полуеретическое, полуязыческое княжество на унию с католической Польшей, и тем устранил как силу, противящуюся влиянию Рима.

И ныне на севере Европы нет уже грозившей некогда татарам и немцам великой и сильной Литвы. Это противное господу образование, где греческая схизма мирно соседствовала с истинной латинскою верой, а русы были равны литвинам и полякам, — такой Литовской державы более не существует. Уния отдала ее православных вассалов под власть католиков, и тем убила Великую Литву, где в противной господу дружбе жили народы, для блага веры, обязанные враждовать.

По двору прошагал, украдкой поглядывая на вершину донжона, молдавский сотник Теодоро, и ухмылка на толстых губах рыжего патера стала еще язвительнее. Доминиканец знал теперь почти наверняка, зачем прибыл тот сюда и чего хотел, вести от тайных лазутчиков из генуэзской колонии в Белгороде и Каффы говорили об этом в шифрованном добавлении к письму, полученному недавно братьями. Отец Руффино был доволен: варвар напрасно слонялся по двору, напрасно поглядывал на Мариино окошко, красотка достанется другому. Сам же дерзкий Теодоро из охотника, которым еще себя мнит, давно превратился в дичь. Пройдет немного дней, и влаха в клетке повезут на галее Джироламо в Венецию непременно в клетке, как и полагается пойманному зверю. А уж затем кроткий фра Руффо поступит с ним по своим обычаям. Без пролития крови — только дыба, тиски, да огонь, огонь, огонь!

После этого он, воин церкви, непременно вернется в полудикий край, именуемый Молдовой. Как много работы ждет его в тех местах, какие благочестивые труды! В недавний свой приезд отец Руффино оставил добрый посев — имел долгие разговоры с богатыми и видными людьми той страны, пролил вдоволь сладкого яда посулов и советов, укрепил ряды сторонников латинской, склонной к польскому крулю боярской партии. кое—кому оставил золото, кое—кому — заверения в поддержке верных Риму властителей сопредельных земель, обещания нового золота и оружия. Поставил и цель; предотвратить воцарение молодого претендента Штефана. Все это — чтобы ослабить ту землю, пребывающую во власти схизматиков, открыть ее границы войскам христолюбивых католических монархов. Есть, правда, риск — если Молдова падет, выиграть на том могут первыми турки. Но пусть, пусть движутся через эту землю на север лютые османы! Они столкнутся там с Московией, чей расцвет и рост начинает так, тревожить мудрецов римской курии. Пусть идут на север османы — лев схватится с медведем насмерть и оба погибнут, открыв носителям истинной веры вожделенный путь на Восток.

Отец Руффино невольно выпрямился, представив желанные великие события. И, как всегда, когда аббат был один, привычная маска благодушия сползла у него с лица, толстые губы тронула жуткая усмешка. И проступили на нем, тесня друг друга и сливаясь, безумие фанатика и жестокость, хитрость и злобное торжество, упоение властью и извращенно — наивная, детская восторженность. Но вот в выцветших глазках патера вспыхнуло уж вовсе сатанинское пламя — отец Руффино увидел на пороге кухни крепкогрудую стряпуху Аньолу.

Аббат ненавидел плотский грех. Одна распущенность, — вещал всегда он пастве, — приводит другую. Нарушивший правила скромности сегодня — нарушит завтра долг повиновения светскому господину и духовному отцу. Доминиканец выжигал, где мог, склонность поддаваться слабостям плоти, и с ужасом в то же время чуял, как велика их тайная власть над ним самим, над телом его и душой. В себе же выжечь до конца был не в силах, хотя, в отличие от других католических священников и монахов, соблюдал неукоснительно обет целомудрия, не заводя полюбовниц ни тайно, ни открыто, не считая такое для себя и мыслимым.

В этом замке, увидев Аньолу, отец Руффино ужаснулся греховной красе ее смуглого, гибкого тела, чуя, как демоны плоти с небывалою силой опять подступают к нему. Это существо, сразу вызвавшее ненависть целомудренного патера, не было дщерью Евы; то был явный суккуб[83], посланный адом, чтобы свести его с истинного пути. Но, встречая полонянку, он каждый раз с отчаянием чувствовал, как теряет над собою привычную власть. О, аббату было давно ведомо, как прогнать наваждение, такое ему уже удавалось! Взять оборотня — демона под стражу, приволочь в застенок, содрать одежду... И на пытку, на пытку огнем! Чтобы, глядя как извивается это тело, скованное правилом со всех сторон, в охватывающих его ремнях, слыша стоны и крики женщины — диавола, испытать привычный, мучительный экстаз. Тогда, в подвале для допросов, содрогаясь от наслаждения, целомудренный отец Руффино не считал, что впадает в грех. Эти ощущения, искренне полагал он, ниспосланы свыше воину церкви в награду за верную службу. Это — чистое наслаждение, даваемое победой над силою диавола. Потом греховную плоть, приютившую адский дух, уничтожали огнем, и посланец тьмы, посрамленный и покаранный, возвращался в тартарары ни с чем.

Аббат Руффино Скорца, из Ордена доминиканцев, — действительно был одним из одареннейших офицеров лучшей гвардии святейшей инквизиции. Ораторская речь и перо писателя, изворотливость дипломата и умение нацеливать людей на нужное дело — всем этим наш патер овладел в совершенстве. Умел также действовать оружием и смешивать яды, подделывать почерки и печати, отличать подлинное творение искусства от поддельного, вести прибыльные финансовые операции. И вдохновлять, вдохновлять людей на полезные для церкви дела. Что бы отец Руффино ни замыслил, ко всему подходил он с единственной мерой: выгодно ли это истинной церкви, великой вселенской церкви латинского закона? Своим подчиненным — комиссариям и викариям инквизиции из монахов, ее «родственникам»[84] из мирян аббат не раз твердил: «Для нас не может быть этих слов — честь и совесть, справедливость и истина. Пусты для нас сии словеса. Есть только божий страх, только повиновение господу, а на земле — его святейшему апостолу, первосвященнику Рима. Есть только одно благо — благо святой церкви. Блага сего ради повелеваю: не щадите ни себя, ни других!»