Чтение онлайн

Это, конечно, менее всего волновало отца Руффино. Главное — этот муж был римской веры, а значит — подвластен его наставлению и суду. В бога, видимо, веровал, как ни отклонялся от истинного учения, на обедню приходил, молился. Но — одиноко, в углу часовни. И не было на молитве в этом человеке смирения — ни в прямой, гордой стати, ни в скрещенных руках, ни во взгляде, устремленном на святое распятие с дерзновенною прямотой, словно на кресте перед ним — ровня.

Мессер Антонио продолжал между тем свой труд. Из песчаной горки стали проступать очертания мужского торса: шея запрокинута, мускулы вздуты, руки заломлены за спину, будто выкручены там и связаны. Так выглядели — аббат хорошо это знал — тела пытаемых, только что спущенных с дыбы на холодный пол застенка.

Отец Руффино поморщился: напоминание показалось ему и несвоевременным, и невежливым.

— И все—таки, сын мой, — задал он со скрытым укором вопрос, не раз уже слышанный Мастером в Леричах, — зачем вы все это делаете? Еще не создав творение свое — обрекаете его на скорую гибель?

— В отместку себе, пожалуй, — шутливо ответил мессер Антонио. — За то, что стал художником. Что не сделался плотником, сапожником, портным. Разве радость созидания в душе этих скромных тружеников выше моей?

— Сердце радуется, синьор, — опустив рыжие ресницы, сказал аббат, — я слышу в ваших словах великое смирение. Но разве не единому художнику назначено искусство?

— Искусство каждому в его деле требуется, — ответил Мастер, работая все более вдохновенно. — Рыцарю Конраду оно нужно в фехтовании и рубке, в нападении и обороне, в командовании воинами. Мессеру Амброджо — в полных прозрения, я сказал бы — вдохновенных торговых акциях. Рыбаку нашему — московиту Базилио — в умении угадывать пути рыбьих стай, в выборе, времени, места и способе лова. Искусство живет во всех; человеческих делах.

Аббат слушал со всем вниманием. Беседа с мудрым: противником питала его собственный ум, раскрывала: перед ним истоки явлений и мыслей, ему ненавистных, помогала понять извечного врага — Думающего и Созидающего Человека, чьим блестящим образцом был Мастер.

Образ, набрасываемый в песке мессером Антонио, между тем быстро менялся. Мучительно выгнутый торс округлился, поза стала более спокойной, появились раскинутые руки, высокая женская грудь. Мастер явно дразнил своего вчерашнего палача. Но аббат по—прежнему был невозмутим.

— Мне не раз говорили, — продолжал венецианец свою мысль, — будто художник — учитель мира. Но разве не то же самое — сапожник, каменщик, земледелец?

— Разве воин не учит мир мужеству, врач — человеколюбию, купец — бережливой предприимчивости? Разве смелость и любознательность мореплавателя — не в науку людям?

— Вы не оставили в этом места нам, смиренным слугам божиим, — с доброй улыбкой сказал отец Руффино. — Но слушаю, слушаю вас. Какое же из многих искусств — а если вы приравниваете к ним ремесла, какое же из ремесел также — наилучшее поприще для таланта? Какое, в вашем мудром суждении, должно быть признано первым?

Мессер Антонио украсил соблазнительный женский торс богатой шевелюрой из еще не высохших водорослей. И тут же, разрушив слепленное, стал громоздить из него лопаткой новую песчаную кучу.

— Это, бесспорно, зодчество, — молвил он, подумав.

— Почему?

Мастер, помедлив перед горкой запасенного материала, начал ее заострять к вершине, опоясывая спиральной тропой.

— Потому что в каждом человеке живет строитель. Как и в каждом живом творении — бобре, птице, кроте: каждому нужно гнездо. У человека же, в отличие от прочих созданий господа, есть разум и руки. Вот почему зодчество — главное среди ремесел и искусств. По этой же причине, — добавил с усмешкой Мастер, — увидев песок, малыш первым делом строит из него дом. Как делаю я сейчас.

Куча песка, действительно, очень быстро меняла свой облик. Но не дом вырастал из нее — целый город, со стенами и башнями, улицами и храмами.

— И еще потому, — продолжал мессер Антонио, работая, — потому это искусство — первейшее, что к природе оно — ближе прочих. Ибо берет у нее целиком материал. Не краски, не холсты, приготовленные людьми, не лаки, бумагу, картон, — а камень, дерево, щебень, а глину — плоть и жилы земных недр. Вот почему, — завершил он, — так красивы крепости и замки, воздвигнутые на вершинах гор, на высоких скалах. В таком выборе места, святой отец, — не только забота о безопасности. В нем видно также стремление, может быть — неосознанное, продолжить работу природы, дополнить ее труд человеческой рукой.

— Нет, — с обычным притворным смирением поправил аббат. — Приблизиться ко господу!

— Вот именно, — согласился Мастер. — Но не так, как полагает ваше преподобие, не в простом возвышении в пространстве, на столько—то футов и дюймов. Приблизиться к творцу — в высоком творчестве его, следуя заветам, оставленным создателем в час сотворения природы!

— Опять природа, о славный сын мой, — заметил лукаво патер, — природа, которой вы так верны во всем.

— А через нее — господу, напомнил мессер Антонио, работая все быстрее. — Скажу, отец мой, без хвастовства: из всех живущих и смертных к небесному творцу ближе всех — художник. Ибо дает своим созданиям, по мере таланта, и форму, и дух. Он и мастер, и математик, и инженер, и философ! И многое еще — астроном и химик, кузнец и врач.

— Но вы говорили обратное, о гордый сын мой, — с затаенным злорадством покачал головою аббат. — Кто утверждал здесь недавно, будто искусство — удел каждого, кто трудится в мире и на войне? Вы противоречите себе!

— Нисколько, — ответил венецианец. — Отдавая должное всем, художник все—таки выше всех. Его удел — знать законы строения машин и тел, слияния элементов и стихий; он должен все понимать и предчувствовать, всем владеть — простите уж за дерзость, отец мой, — всем владеть в царстве духа, почти как сам всевышний творец. И всегда, всегда дерзновенно стремиться стать вровень с бессмертным создателем сущего.

Сам демон — прекрасный, могучий демон, казалось патеру, говорил с ним, бедным клириком, на краю света, на диких берегах Днепровского лимана. Сам дьявол, уходивший доселе от его меча. Отец Руффино, мысленно сотворив молитву, усилием воли сдержал неподдельную, предательскую Дрожь. Он не вправе показывать демону, что разгадал его сущность, что смутился духом. Недостойный воин церкви, он обязан продолжить эту игру, одолеть врага. Он сделает это, конечно: вместилище враждебного духа все — таки — плоть, а плоть — слаба!

— Господь простит вашу дерзость, сын мой, — со всем смирением промолвил аббат, — Превыше любого мастера, если верить вам, стоит зодчий. Но зодчие строят разное. Какие же творения наших архитекторов ценнее в ваших глазах?

«Скажи — соборы и церкви, — добавил доминиканец мысленно, — и многое простится тебе».

— Конечно, палаццо, святой отец, — улыбнулся мессер Антонио, указывая на высшую точку только что построенной им неведомой столицы. В этом месте; в — самой середине песчаного города, поднимался светлый: дворец. — Палаццо! — повторил Мастер. — Брунеллески, Микелоццо, Альберти, Бендетто да Майано — на этом все они расцвели. Впервые в мире, презрев каноны предшественников, преступив запреты ограниченных учителей, они начали строить прекрасное жилье. Не храмы, не парадные дворцы царей, не казармы или твердыни, не здания для могущественных компаний и банков, какие видим в Генуе и Милане, не торговые ряды или темницы; жилье, человеческие очаги. Вы скажете: жилье для прелатов, князей, богачей, вы скажете — для избранных и сильных мира. И будете трижды правы. Но главное — начать, начать смело, блестяще и умно, как сделали они. Порвать с каноном, дозволявшим строить прекрасные здания лишь земной власти да господу, начать воздвигать их для людей — богатых, но смертных, для тех, кого еще римляне звали частными лицами. Спустить прекрасное жилье из сферы неба и власти на землю, отдать его людям, покамест — хотя бы богатым.