Чтение онлайн

Сейчас Этьенн повторил то, что говорил уже десятки раз — и чем немало наскучил. Он предлагал ей себя — руку, сердце, состояние, — всё то, что было ей нужно не более летошнего снега. Как-то под вечер она, уже в постели, предалась грезам о Клермоне. Это был грех, и она понимала это, но воображение был сильнее воли, и она мысленно гладила его мощные плечи, странно волновавшие её, его сильные руки обнимали её и она таяла в его объятиях. Но при одной мысли, что к ней прикоснётся этот человек, вызывала гадливое отвращение. Человек, обесчестивший её сестру, человек, лишённый чести и порядочности, человек, творящий зло, где бы он не появлялся, творящий даже не волей, но одним своим смрадным присутствием!

К тому же Элоди вдруг поняла, что ревнует к нему Армана.

Сегодня Этьенн был особенно жалок, но открывшееся, точнее, приоткрывшееся ей понимание, что он знает больше, чем говорит, заставили задать ему безжалостный вопрос, бывший не предвидением, но предощущением истины.

— Лоретт провела с вами и последнюю ночь перед исчезновением, так ведь? Что вы с ней сделали?

Этьенн вздрогнул. Замешательство отразилось на его лице. Он не ожидал такого вопроса и не мог ответить на него.

— Ваша сестра ненавидела вас, Элоди. — Он надеялся, что эти слова заставят её перестать думать о сестре, по крайней мере, отвлекут от той проклятой ночи. — Лоретт ненавидела вас.

То, что он говорил о Лоретт в прошедшем времени, царапнуло её душу до крови.

— И за это вы надругались над нею и довели до самоубийства? — её взгляд был изуверским и сумрачным.

Этьенн растерялся. Он уже потерял время, когда можно было отрицать это, сама попытка перевести разговор была не в его пользу. Для Элоди его растерянное молчание было равносильно признанию. Негодяй, il fait tache sur la boue. Она стремительно выпрямилась.

— Я прошу вас уйти, Этьенн. — Её скулы обозначились резче. Элоди боялась, что ещё мгновение — и она не справится с собой. Она не знала — как, но она уничтожит этого человека. Это он убил сестру. И после того, что он вытворил — он ещё дерзает предлагать ей себя? Ей просто качнуло от омерзения. Этьенн был раздавлен, залепетал что-то о том, что не виноват, просто… Он не хотел, он не делал ничего… он осёкся.

— Убирайтесь.

Этьенн, не чувствуя ног, пошёл к двери. Неожиданно остановился. В нем взвихрилось яростное желание овладеть ею — пусть насильно. Ему уже было не до самолюбия. Но резко обернувшись, снова замер. Она сидела на краю дивана, уже забывшая о нём, недвижная, поникшая и словно погасшая. Возбуждение его тоже погасло. Он и вправду подлец.

Что он натворил, Боже?

…Клермон, раздевшись, долго сидел на постели, думая о событиях дня. Дневная встреча с Сюзанн оставила в нём странное, немного унижающее его ощущение беспомощности и слабости. Арман не возжелал её — скорее, был испуган, и понимание этого унижало его. Он нервно сжимал руки, вспоминая красивый и чувственный изгиб губ Сюзанн, темные яхонтовые глаза с поволокой, тень в ложбинке налитой груди. Странно тяготил и тяжелый запах лилий, исходящий от неё. Элоди своей хрупкостью и утонченностью давала ему ощущение его мужественности, Клермон всё чаще позволял себе предаваться сладостным мечтам о том часе, когда с них падут одежды, они сольются в единстве любви, он оплодотворит её лоно, и через них продолжится бесконечная цепь рода человеческого. Но Сюзанн не давала ему чувствовать себя мужчиной, Клермону казалось, что он теряет возле этой женщины и волю, и достоинство, и самого себя.

Все в нём воссоединилось в отторжении. И склонность к Элоди, и смутное понимание судьбы Рэнэ де Файоля, и тяжёлый, приторный лилейный запах. Но какая-то странная взвинченность и нервная истома остались в нём. В ту ночь Арман долго не мог уснуть, пережитое преследовало его, и только усилием воли Клермон заставил себя успокоиться. Волны сна стали медленно накатывать на него, летняя ночь убаюкала пением цикад, веки отяжелели.

…Сюзанн появилась из-за полога почти неслышно, в какой-то отрешенно-спокойной наготе. Клермон вздрогнул и сжался в ужасе. Его парализовало, она же, медленно, по-кошачьи, скользнула под одеяло, и он ощутил на шее её жаркое дыхание. По нервам снова ударил острый и неприятный ему запах лилий, горячие руки Сюзанн обжигали его ледяное тело, лаская его столь бесстыдно, что не возбуждали, но сковывали. Арман стыдился своего тела и стыдился её взгляда, в нём нарастала томящая и острая боль, Элоди, он помнил, его дыхание спирало, задыхаясь, Клермон хватал воздух ртом, в глазах меркло, Господи Иисусе, спаси и избавь меня…

Арман очнулся и замер. В окно струился свет, часы показывали шесть утра, на его постели никого не было. Несколько секунд он молча сидел, потом, запутавшись в одеяле, трепеща, вскочив, ринулся к двери.

Засов был по-прежнему задвинут, ключ торчал в замочной скважине. Дрожащей рукой Клермон нажал на ручку двери. Она не шелохнулась. Утомлённый и истерзанный, но счастливо облегчённый пониманием, что ночная мерзость была сном и кошмар кончился, Клермон, возблагодарив Господа, юркнул под одеяло и, свернувшись калачиком, снова задремал.

Предутренний сон подарил ему Элоди, покоящуюся в его объятиях, её нежные поцелуи, тихую мелодию плещущейся воды и напев флейты. Elodie… ma melodie.. Во сне Элоди была нежна и ласкова, что-то лепетала ему на ухо, он вновь обретал ощущение своей силы, и только сильнее сжимал её в объятьях. Потом начался обвал в горах, он видел, как камни с грохотом обрушиваются на скальные уступы…

…В дверь колотили и Клермон слышал, как Этьенн громко повторяет его имя. На часах был полдень. Клермон вскочил, набросил на себя халат, повернул ключ в замке и отодвинул засов. Мсье Виларсо де Торан оглядел его с ног до головы, Арман же по одному виду Этьенна понял, что случилось нечто ужасное. Тот несколько мгновений помедлил, потом тихо и устало сообщил, что труп несчастной Лоретт обнаружен.

Сам Этьенн узнал об этом от мсье Бюрро, но не хотел идти туда один, боясь увидеть и труп, и Элоди.

Арман изумился ему — выразительное лицо Этьенна потемнело, глаза были окружены коричневой тенью. Он походил на ангела, наклонившегося над бездной, отсвет пламени которой опалил несмываемой гарью его глаза и кожу.

Сам Этьенн чуть отрезвел и словно очнулся. Боже мой, что же он наделал и зачем? Пелена помрачения медленно сползала с глаз. Когда он хладнокровно измывался над Лоретт, то искренне полагал, что вправе сделать это, но сейчас не мог понять, что заставило его довести несчастную дурочку до смерти. Что она сделала ему, Господи? Что она вообще могла ему сделать? Но нет, он не виноват. Он не убивал её. Хотел ли он её смерти? Нет. Ему было абсолютно безразлично, жива она или мертва, но он не думал… не верил в такой исход. Чёрт возьми! Если дуре что и взбрело в голову — при чём тут он? Он не убивал её!!

…Тело удалось подцепить багром одному из слуг. Оно ещё не успело распухнуть, но почернело. Элоди, закутанная в черную шаль, казалась выше и тоньше, чем обычно. Вокруг её глаз тоже залегли тени, и глаза царили на исхудавшем и осунувшемся лице. Она достаточно спокойно смотрела на тело сестры, но Арман видел, что держится она неимоверным усилием воли. Клермон поспешил к ней, оставив Этьенна.

Этьенн, лишившись опоры, покачнулся, но устоял на ногах. Он молча смотрел на тело той, что осквернил, но не узнавал его. Если она утопилась — то почему лицо столь черно? Ил? Но лежащий рядом багор был тоже измазан илом, но цвет его был не черным, но зеленовато-бурым. Он почувствовал, что сил в нём прибыло. Он попросил слуг попытаться отмыть лицо — и даже ринулся помогать — настолько вдруг ударила его внезапная мысль. Элоди молча смотрела, как он суетится над трупом, и не шевелилась, но Арман, поняв что-то, помог Этьенну.

Вода стекала с лица покойницы, не делая его светлее. Этьенн схватил руку утопленницы и с силой потёр её прибрежным песком. Ил отслоился, и под ним проступила черная, обугленная кожа. Клермон встретился глазами с Этьенном и несколько минут они заворожённо смотрели друг на друга. Этьенн вдохнул полной грудью. Она не покончила с собой. Она погибла, как Габриэль и Рэнэ де Файоль. Он не виноват. Эта мысль была для Этьенна невероятным облегчением. Он надеялся, что Клермон объяснит все Элоди, и она поймет, что он не виноват… Элоди и вправду поняла, что тело не могло обуглиться в воде, но это понимание ничего не проясняло.