Чтение онлайн

…Проснулся он далеко к вечеру, и долго не мог вспомнить, как оказался в постели. Обожжённый труп Лоретт, склеп, ласковые слова Элоди — это был сон? Постепенно события дня восстановились в чуть отдохнувшем мозгу. Этьенн всё вспомнил. На столике у дивана на крохотном серебряном подносе белело письмо. Ну, да, мсье Бюрро что-то говорил о почте. Почерк был смутно знаком ему, печатка же была семейной. Он лениво вскрыл письмо, надавив на сургуч.

Свиток содержал два письма. Почерк на одном Этьенн узнал сразу — оно было от дяди Франсуа. Второе было подписано его управляющим.

«Мой мальчик, начал он читать письмо от Франсуа Виларсо де Торана, получив твое письмо из Гренобля, я полагал, что смогу дождаться тебя, хотя ничего так не боялся, как встречи с тобой. Но теперь я понял, что её не будет. Я просто не доживу до осени, так говорит наш врач, и я не имею оснований не верить ему — угнездившийся во мне недуг убивает меня столь быстро, что сил моих недостает даже на то, чтобы удержать в руках перо.

Тьенну, дитя моё, прости меня. Я не знаю, когда в душу мою проник чёрный умысел погубить тебя, чтобы унаследовать титул и вотчину, но горе мне, что я не отверг его. Я побоялся убить тебя, но Дьявол всеял в меня черное побуждение растлить твою душу, я счёл, что растленные помыслы погубят тебя сами, а я, по окончании срока опеки над тобой, получу всё. Но вот срок опеки кончился, я изувечил тебя — но что я получил, кроме невыносимых болей в груди, которые сведут меня через несколько дней в могилу? «Горе миру от соблазнов, ибо надобно придти соблазнам; но горе тому человеку, через которого соблазн приходит…» Почему Бертран не сказал мне этого раньше? Прости же меня, мальчик мой, пусть и Сюзанн простит меня, — если сумеет. Стоя у мрачной бездны ада, тяжело думать, что ты принёс столько зла. Я все время вспоминаю твое лицо тогда, в детстве, твои глаза преследуют меня. Прости меня, прости меня, прости меня… Молись обо мне.

Рука моя слабеет. Ты говоришь о герцоге де Шатонуаре… Я не знаю такого, у нас нет такой родни, и точно, что никто из наших родственников не живет в окрестностях Гренобля. Ты не ошибся? Впрочем, это не…»

Письмо было не окончено. Второе содержало сообщение управляющего, что вчера, в пятницу 17 августа, мсье Франсуа Виларсо де Торан скончался.

Несколько минут Этьенн сидел, не шевелясь и почти ни о чем не думая. Потом медленно перечитал письмо дяди. Ему смутно вспомнился Шаванель, но воспоминание не задержалось в душе, вытесненное другим. Арман ведь говорил… но сам он полагал, что тот не прав. Франсуа хотел его смерти? Дядя Франсуа? Этьенн чувствовал себя болезненно задетым и точно оплеванным. Почему? Он почувствовал странную горечь. Что с ним? Редко кто был так добр к нему, позволяя поступать по собственной воле, как дядя… Ведь он, Этьенн… он всегда… любил его. Любил безоглядно и чисто, — как самого близкого человека, всегда способного понять и выслушать, доброго наставника и снисходительного друга.

Франсуа хотел убить его? Желал его смерти?

Глаза Этьенна наполнились слезами, что удивило его не меньше письма. Он… не хотел, не хотел терять этого уже ушедшего человека — он не хотел думать о нём, как о своём убийце. Он просит простить его?

Этьенн лихорадочно схватил письмо и перечитал его в третий раз.

На ватных ногах поднялся, взял оба письма и, споткнувшись на пороге, и едва не упав, вышел в коридор. Он хотел пойти к Сюзанн, но спертый воздух коридора затруднял его дыхание, и он побрёл к выходу. На скамье сидели Клермон и Элоди, и Этьенн с неожиданной властностью поманил к себе Армана. Клермон под испуганным взглядом Элоди поднялся и подошёл к Виларсо де Торану. Тот молча протянул ему письмо и не отрывая глаз смотрел, как тот скользил глазами по строчкам.

Пробежав глазами текст, Клермон пожал плечами и вернул бумагу Виларсо де Торану. Что же тут непонятного?

— Простите, Этьенн, но ничего нового вы мне не открыли. Только негодяй мог сделать с вами то, что сделал он, это было понятно. Его осмысление свершенного и покаяние… Вы простили ему? Впрочем… — Клермон ненадолго умолк, — едва ли вы понимаете, что потеряли, ибо никогда в здравом возрасте не думали об этом. Вас обокрали, вам не дали обрести и осмыслить в себе ни чистоты, ни чести, ни долга, ни веры, но необретённость не осмысляется как потеря — и будет лучше, если вы просто простите ему всё.

Этьенн поморщился, и болезненная гримаса перекосила его лицо. Ему показалось, что Арман ничего не понял.

— Мне же ничего от него не надо было, — неожиданно прорвало его. — Я любил его, любил, — Этьенн почти кричал, — а он хотел убить меня….

— Простите его. Обман любви и доверия — это предательство, но он попал под действие той неумолимой машины возмездия, что не останавливается никогда… Вы не можете покарать его больше, чем он уже наказан свыше. Богом.

Этьенн как-то криво и болезненно усмехнулся, точнее — его лицо исказилось нервной гримасой.

— Я же… — Он резко отвернулся и вошёл в замок. Пробежал по ступеням и резко постучал в комнату Сюзанн. Этьенн никогда не слышал от сестры ничего дурного о дяде, она рассудительная особа. Ему был нужен её вдумчивый и спокойный совет. На его повторный стук никто не отозвался. Пользуясь правом родства, слегка толкнул дверь. Она распахнулась. Он прошёл в гостиную, окликая Сюзанн. Её там не было. Этьенн подумал было, что она в Рокайльном зале, и решил сходить туда, но на всякий случай заглянул в спальню.

Из зарешетчатого окна лился мягкий вечерний свет, разбивавшийся на полу на фигурные ромбы, по комнате плыли странные дымовые разводы, словно здесь только что затушили несколько канделябров. Запах заставил его замереть на пороге. В мягком полумраке на постели лежала Сюзанн, и Этьенн почувствовал, что фигурные ромбы пола кружатся пред его глазами. Потом темнота мягко накрыла его.

…Очнулся сам — в кромешной тьме. Шатаясь, как пьяный, поднялся на четвереньки, потом, цепляясь за дверную раму, встал. Его сильно шатало, но Этьенн смог выбраться в коридор, где пытался позвать Клермона, но поначалу изо рта вылетали звуки, напоминавшие птичий клекот. Армана Этьенн нашёл в библиотеке, и Клермон ужаснулся — Этьенн походил на мертвеца.

— Там… Сюзанн. Она мертва. — Этьенн рухнул на оттоманку, дрожащей рукой указывая на поднос со спиртным.

Клермон наполнил бокал коньяком и протянул Виларсо де Торану. Жизнь медленно возвращалась на лицо Этьенна, кровь прилила к щекам и глаза чуть ожили.

— Что с вашей сестрой?

— Она… обуглена. Вся. Одна… — он судорожно сглотнул, — одна рука лежит отдельно, если мне не померещилось. Я… я, кажется, ненадолго потерял сознание. Может, не рассмотрел. Я не хочу туда. Она вся… обуглена… — Этьенн замолчал, уставившись в огонь камина.

В это время в библиотеку неслышно зашла Элоди. Последние слова Этьенна она услышала и поморщилась, подумав, что они обсуждают смерть её сестры, но, едва взглянув на Этьенна, поняла, что произошло что-то ещё — и ужасное. Клермон, заметив её, подошёл и тихо, почти шепотом сказал, что Этьенн только что нашёл Сюзанн. Её тело тоже обуглено. Ей лучше уйти к себе — они сегодня уже не лягут спать.

Сам Этьенн ничего не слышал, его сотрясала дрожь, он чувствовал, что его лихорадит. Он совсем болен, совсем болен… Нужно было напрячь силы, взять себя в руки — но он не мог, не мог, ничего не мог. Он так устал… Откинувшись на оттоманке, грезил. Сюзанн, совсем крошка, раскачивается на качелях, ласково смеется, машет ему рукой… Рассказывает о поездке на ярмарку, дядя купил ей такие красивые платья, целую дюжину… Вот они прячутся в лесу, играют в разбойников… Сюзанн, как же это? Этьенн завыл, не разжимая зубов, мерно раскачиваясь. Рухнуло все, что он, не замечая, считал своей опорой — любящий человек, заменивший отца, преданная сестра, всегда понимавшая его… Мир разваливался. Кто убил сестру — Этьенн не мог даже осмыслить, но Франсуа… Перед его глазами проносились картины, столь памятные ему…

Дядя со смехом подсаживает его на Фараона, разрешая скакать во весь опор… Книги, в новеньких обложках, что так волновали его плоть и душу, полные скабрезных описаний и пошлейших картинок, оружие, столь рано вложенное дядей в его руки. И все это — чтобы извести его? Усилия Франсуа не увенчались успехом — он вырос неуязвимым и умным, мужественным и неодолимым. Все, что он потерял, если верить Клермону — это невинность, честь, совесть, вера… Что это? Он ведь и вправду не мог дать дефиниций своим потерям — так давно и безжалостно его заставили с ними расстаться.