Чтение онлайн

Пауль утвердительно кивнул.

— Какие предметы обстановки он прихватил из прежнего жилища?

Офицер Ратт тщательно осмотрел обстановку гостиной:

— Вон тот буфет с посудой, полку с фарфоровыми тарелками и напольные часы! Я помню, что видел их у дядюшки Корста еще до того, как меня в Гитлерюгенд приняли… Они мерзко бьют каждые четверть часа… Наверное, сейчас их просто позабыли завести…

— Что же, исправим такое вопиющее нарушение порядка! — Кольбах подошел к часам, безо всякого пиетета открыл массивную резную дверцу с пузатым стеклом при помощи разогнутой канцелярской скрепки, затем ногтем открутил несколько винтиков и принялся методично — при помощи изъятого в буфете столового ножа — ковыряться в часовом механизме. В результате технических упражнений Шефа из нижней части деревянного чехла часов выдвинулся аккуратный ящичек. Легкая встряска в сочетании с ударом коленом — и оттуда, в полном соответствии с мировой тенденцией к нарастанию хаоса, прямо на пол с тяжелым шуршанием выскользнуло несколько пыльных, пожелтевших, плотно исписанных листков бумаги. Пауль — из врожденной арийской любви к порядку — устремился собирать их и сразу понял: вырезанные из метрических книг страницы действительно существуют!

— Поздравляю, дружище! Вы уже на семьдесят процентов барон фон Клейст! — Шеф поощрительно похлопал Пауля по плечу и помог уложить драгоценную добычу в планшет. — Дело за малым — отыскать завещание…

Пауль удивился:

— Завещание герра Корста?

— Завещание вашего инфернального предка — барона Фридриха фон Клейста.

— Старого Барона? — изумился Пауль.

— Судите сами, — пояснил Кольбах. — Нашего милого штурмбанфюрера Зиги фон Клейста пытаются лишить жизни с завидным упорством. Даже сейчас. И все это только потому, что он единственный законный наследник всех богатств семьи фон Клейст! На этом основании я беру на себя смелость предположить, что существует подлинное завещание барона Фридриха фон Клейста, в котором он отказывает имущество внуку… А может быть — и внуков…

Чего-чего, а смелости Шефу действительно не занимать! Пауль сперва просто восхищенно хлопал глазами, а затем честно признался в собственной тупости:

— Получается, герр Библиотекарь где-то откопал это, как вы выразились, «подлинное завещание»? А я думал, он нашел всего лишь счет или справку из психиатрички, где лечили помешанную баронессу Уту…

Шеф покачал головой и, меланхолически насвистывая, подошел к этажерке и принялся перебирать груду пластинок:

— Полагаю, несчастная молодая женщина была совершенно вменяемой… Нормальной настолько, что потребовалось разыграть целую драму, чтобы упрятать фрау Уту в сумасшедший дом… Любите Шопена, Пауль?

Пауль покорно кивнул, безуспешно попытался припомнить, что же именно сочинил упомянутый композитор, осторожно скосил глаза на кружок с названием пластинки, бесстыдно алевший в отверстии бумажного пакета, и прочитал: Ф. Шопен «Траурный марш». Фортепиано — Ута Раушен. Оркестр Венского филармонического общества…

Строгий голос наставника прервал размышления Пауля:

— Пауль, я уверен, вам излишне напоминать, но все же наденьте цивильное платье, когда отправитесь провожать покойного прежнего руководителя в последний путь! — но, взглянув на кислую физиономию Пауля, не имевшего даже тени намерения тащиться на похороны, ободряюще потрепал молодого коллегу по щеке. — Дружище, вы отправляетесь в кирху не просто рыдать, а выполнить деликатную миссию… Да, возвращаясь к нашей работе, — забыл обрадовать вас новостью… Поборник прогресса и демократии герр Пенслоу после визита в каменоломни пожелал сделать заявление, — несмотря на поздний час, шеф Кольбах споро направился к выходу. — Я полагаю, сейчас самое подходящее время!

Респектабельные напольные часы в углу возобновили ход и скорбно пробили пятнадцать минут третьего. Более подходящего времени ждать придется долго, — взгрустнул Пауль, почти смирившись с участью Аргуса30…

— Пойдемте, устроим писаке маленький спектакль, а то еще вздумает жаловаться. Я буду на вас орать — отчитывать за ненадлежащее содержание этого урода, а вы — как можно натуральнее сокрушаться о загубленной карьере!

Пауль понял: скоро он вообще отвыкнет спать по ночам, и, зевая, поплелся за Кольбахом.

Шеф — твердый, последовательный человек!

Пауль с ужасом проводил взглядом последний кусок стылого тюремного ужина, который подцепил вилкой и отправил в рот начальник. Несмотря на язву, руководитель Гестапо решил лично исследовать качество тюремного рациона.

— Просто отвратительно! — констатировал Кольбах, промакивая салфеткой уголки рта. — Удивительно, что жалобы от заключенных стали поступать только сейчас. А каково ваше мнение относительно здешней пищи, герр Пенслоу?

Пенслоу сглотнул слюну: видимо, оголодавшему журналисту содержимое алюминиевой миски не казалось таким уж мерзопакостным, и сообщил:

— Я не пробовать…

— Объявили голодовку? — вскинулся Кольбах.

— Нет. Никак нет. Мне не предлагать — совсем… — тоскливо оглядывая пустую посудину, проскулил герр Журналист.

— Совсем? Это недопустимо! Гауптштурмфюрер Ратт, вы как мой заместитель лично ответите за такое вопиющее попрание прав человека! — штандартенфюрер Кольбах не орал — его подчеркнуто спокойный голос звенел как сталь, поэтому Пауль всерьез перепугался начальственного гнева, стал одно за другим лепетать одинаково бессмысленные и абсурдные оправдания, которые тут же разбивались об айсберг неприступно-ледяного взгляда начальника…

В конце концов искренняя невиновность офицера Ратта стала очевидна даже его сентиментальной жертве: мистер Пенслоу подписал формальную бумагу о том, что не имеет жалоб ни по факту задержания, ни в связи с условиями содержания, и перешел непосредственно к цели:

— То, что произошло в горах, ужасно… Я причастен к эта трагедия… Я хочу делать заявление! Я должен!

Если приложить усилие и перевести все, что назаявлял герр Журналист на добротный немецкий язык, получился бы следующий текст.

Удручающая сцена, очевидцем которой мистеру Пенслоу пришлось стать в заброшенной горной выработке, заставила маститого журналиста вспомнить о собственной юности. Молодых годах, полных ошибок, которые он тщится искупить и по сию пору…

Судьба была благосклонна к нему, Ирвину Пенслоу, поэтому он, благодарение кельтским богам, родился ирландцем. И как подобает представителю этого гордого и мужественного народа, не мог занимать позицию стороннего наблюдателя, когда его древнюю родину в угоду политическим амбициям рассекли надвое… НЕТ!

Когда это произошло, он — как всякий ирландский патриот — занял позицию совсем иную, стратегически выгодную и хорошо вооруженную! Борцам за единую независимую Ирландию частенько приходилось прибегать к крайне радикальным методам. Конечно, сторонники колонизаторских взглядов и имперской дипломатии поспешили окрестить таких убежденных борцов «ирландскими националистами», «радикальными леваками» и даже «террористами». Хотя никакие гнусные ярлыки и полицейские репрессии не могли заставить их отказаться от убеждений! Конфликт разгорался год от года…

Жирная черта границей рассекла зеленое поле острова на географической карте, и, подобно стигматам католического святого, неотвратимо превращалась в глубокую кровоточащую рану. Кровоточащую ужасающе и безрезультатно…

Однажды, устав от бесконечной череды похорон ирландских патриотов, превращающихся в манифестации, и манифестаций, непременно заканчивающихся взрывами, стрельбой и похоронами, мистер Пенслоу понял, что нужно сменить методы воздействия на окружающий мир. Разумеется, он не побежал заявлять о своих новых убеждениях в ближайший полицейский участок: маловероятно, чтобы циничное британское правосудие, прикрывающее свою старческую плешь побитым молью париком с буклями, было снисходительно к ирландцу! Он просто зачехлил снайперскую винтовку и открутил крышечку самопишущего пера: меткое слово разит точнее пули! — за несколько лет журналист Пенслоу окончательно убедился в этом.