Чтение онлайн

Теория персонифицированного имущества сводится к тому, что для управления имуществом, не принадлежащим юридически никому, создана фигура юридического лица, и его права и обязанности привязаны к этому имуществу. Но на вопрос, кто субъект права, придется ответить — само имущество, а это означает, что, например, собственником шкафа в юридическом лице является сам шкаф.

Так что мы можем заключить, что за пару сотен лет юристам всего мира не удалось ответить на вопрос, что такое юридическое лицо. Я тоже не знаю ответа на задачу, которую вам задал. Она продолжает стоять перед человечеством. Теперь, когда вы более широко ознакомились с проблемой, не заинтересовались ли вы настолько, чтобы попытаться ее решить?

Я всегда предлагаю эту задачу своим студентам, обещая тем, кто ответит на этот вопрос, поставить “отлично”, ничего другого не спрашивая. Причем я говорю им, что они могут что угодно читать, спрашивать профессоров, мне неважно, откуда они возьмут ответ. Я ставлю эту задачу, зная, что они ее не решат, для того чтобы они поломали мозги, полистали литературу, поскольку для них это очень полезно. Но за многие годы никто за решение этой задачи “отлично” не получил.

Так что не огорчайтесь, если вы не нашли ответа на этот вопрос. Я и сам его не знаю. Может быть, если бы этот вопрос входил в сферу моих интересов, я бы его решил, но в нашей науке давно не принято заниматься вопросами, выходящими за рамки повседневной практики. Именно поэтому я предлагаю студентам искать ответ на эту задачу в любой литературе. Я знаю, что старую литературу они читать не будут, а в новой ничего не найдут.

Итак, при изложении темы “Правонарушение” я всегда даю студентам задачу из своей судебной практики: пьяный одноногий инвалид на деревяшке вместо протеза помочился за пивной палаткой у метро “Филевский парк”. Что это — преступление или проступок? В ответ раздавался дружный хор голосов: проступок! И никогда ни один человек не сказал — преступление. Мы, к сожалению, часто видим такие сценки. Оправданием им служит крайняя редкость общественных туалетов. Когда мы это видим, мы не зовем милицию, а равнодушно с пониманием проходим мимо. Так думаю и я. Это, конечно правонарушение — административный проступок, за который можно наказать денежным штрафом. Он будет вполне достаточным наказанием.

Однако, как говорится, в один прекрасный день, дело этого несчастного инвалида пришло в наш суд, и я с ним ознакомился. Я с ужасом увидел, что инвалид привлекается к уголовной ответственности по статье 206 УК РСФСР (хулиганство), да еще по части 2 (злостное хулиганство, отличающееся исключительным цинизмом или особой дерзостью). Эта часть предусматривала в качестве наказания лишение свободы на срок от одного года до пяти лет!

Обвинительное заключение расписывало деяние на двух страницах машинописи. Его можно было изложить в нескольких строках, но тогда оно не тянуло бы на ч. 2 ст. 206 УК. И следователь, многословно расписывая случившееся, несколько раз повторял, как этот субъект извлек свой половой член в присутствии женщин и детей.

Я прекрасно понимаю, как было дело: этот инвалид был далеко не первый, кто использовал пивную палатку в качестве общественного туалета, и продавщице пива, вполне естественно, это нашествие сильно надоело. Она попросила милиционеров, охраняющих метро, поймать одного из нарушителей и наказать его так, чтобы другим было неповадно. Милиционеры, которые обычно дружат с продавщицей пива, выбрали наиболее безобидного нарушителя и примерно его наказали.

Кроме того, что наказание, как теперь любят говорить, было неадекватным, не соответствующим деянию, оно. было бессмысленным, так как поместить у пивной палатки плакат в назидание всем нарушителям нельзя, а без него продавщицу все равно будут нервировать переполненные пивом мужчины.

Подсудимый признал свою вину. Я заметил, что простые люди не различают признание поступка, то есть факта деяния, и вины в совершении преступления. Прокуроры и судьи, к сожалению, часто требуют от подозреваемого признания факта, события и считают это признанием вины. В данном случае факт удовлетворения естественных потребностей не подвергался сомнению, но от подсудимого требовали tie признания факта, а признания вины в совершении преступления. Это абсолютно разные понятия.

Явно придурковатый инвалид признал свою вину в совершении преступления, полагая тем самым, что он просто признает прискорбный факт у пивной палатки.

На этом суде я присутствовал в качестве народного заседателя (обычно, на жаргоне уголовников народных заседателей называют “кивалы” — в подавляющем большинстве случаев они никакой роли не играют, поскольку находятся под влиянием судьи и всегда с ним согласны. Хотя исключения бывают). В данном случае я заявил, что решительно не согласен с обвинением и буду писать особое мнение. Судья оказалась в неудобном положении. При наличии особого мнения в деле (оно помещается в особом запечатанном конверте, и знакомиться с его содержанием стороны не имеют права — может только вышестоящая судебная инстанция), приговор, возможно отменят, а это — брак в работе судьи, штрафные очки. Судья из совещательной комнаты (из-за нехватки помещений в судах совещательная комната используется и как рабочий кабинет судьи, и потому там есть телефон) позвонила своему куратору в Мосгорсуд и посоветовалась с ним, как поступить (судьи Мосгорсуда прикреплялись тогда к районным народным судьям и отвечали за их работу, поэтому брак в работе судьи был браком и для куратора). После этого совещания (с куратором) судья вынесла определение: направить подсудимого на психиатрическую экспертизу. Это был выход из затруднительного положения. Если экспертиза вынесет заключение о его невменяемости (основания для этого имелись), она со спокойной душой освободит его от уголовной ответственности, в противном случае, а это произойдет через месяц-другой, меня среди народных заседателей уже не будет, и она с такой же спокойной душой отправит его отбывать срок в лагерях.

Этот казус чрезвычайно интересен и показателен. Любой полуграмотный милиционер может за любой проступок привлечь к уголовной ответственности, а за преступление, которое ему покажется малозначительным, отпустить восвояси. Поэтому у нас, с одной стороны, тюрьмы переполнены невиновными людьми, с другой стороны, преступники гуляют на свободе.

Размеры общественной опасности не определены, нет ее критерия. Поэтому любой работник милиции, прокуратуры, юстиции может определять проступок это, преступление или вообще деяние, не представляющее общественной опасности. И ни один ученый- юрист не попытался (включая меня) определить этот критерий.

Надеюсь, что прочитав и обсудив только один пункт одной статьи закона, написанный простым русским языком, вы убедились в том, что профессия юриста сложна и интересна. Однако то, что иногда приходится читать в ученых книгах о простом и понятном языке, которым надо писать законы, — чушь. Каждое, самое простое русское слово может иметь разный смысл и разное значение.

Для юриста слово имеет иное значение, чем для филолога или поэта. Для них за словом стоит красота, звучность, настроение, ритм, чувство. Юрист за словом видит судьбу человека. Будет жизнь человека сломана, потеряет человек веру в людей, в правосудие или поверит, что справедливость возможна.

Все это стоит иногда за единым словом. Вспоминаю одно судебное дело. Известный тележурналист А. Невзоров поместил в “Советской России” заметку о нравах в Государственной Думе.

Там, между прочим, он писал, что скандально известный священник Глеб Якунин из думской столовой “утаскивал" тарелки, имея в виду неприличие действий “народного представителя”. Тот подал судебный иск о защите “чести и достоинства”, мотивируя тем, что тарелки одноразовые, и их стоимость входит в стоимость блюд, и, следовательно, он их не “утаскивал”, то есть не крал.

Свои честь и достоинство Якунин оценил в 5000 рублей. Невзоров вообще не присутствовал, от “Советской России” представителем был помощник главного редактора — человек весьма далекий от юриспруденции. Дело Якунин выиграл, хотя суд уменьшил сумму иска в десять раз. Я узнал об этом из теленовостей и написал фельетон “Дело о выеденных тарелках”, куда более обидный для Якунина, чем маленькая заметка Невзорова. Однако иска ко мне он не предъявил. Надо заметить, что я публиковал много очень злых и ехидных фельетонов в отношении разных влиятельных лиц, которые обычно не прощают ни одного выпада против них. Они всегда обращаются с исками в суд и выигрывают их. Но ко мне исков не предъявляли никогда, ибо я всегда точно выбираю слова и проверяю факты.