Чтение онлайн

В связи с этим хотел бы привести пример одного из ЧП, характерных для моей службы.

В 1982 году в Ненецком окружном отделе милиции на несколько сотен человек был только один ненец по фамилии Выучейский, причём он был принят на службу по настойчивой рекомендации окружного комитета комсомола. Был он назначен милиционером по внутренней охране здания окружного комитета КПСС. Этот единственный в местной милиции ненец умудрился во время одного из своих ночных дежурств принести на пост бутылку водки и бутылку вина. Вино тут же выпил сам, а на водку вызвал на пост своего друга, вместе и напились. А потом — пьяная демонстрация пистолета, передёргивание затвора, выстрел — и друг мёртв. Но единственное, что волновало Выучейского и о чем он постоянно просил следователя, — это не исключать его из комсомола. Вот такие кадры работали в моей службе. И за каждую такую дурость каждого подобного милиционера или офицера я мог быть привлечён к ответственности.

Поэтому, конечно, риск ответственности в такой службе был значительно выше, чем, например, в паспортной службе. Большая часть ЧП никак не зависела от моего отношения к тем или иным служебным вопросам. К этому следует добавить, что зачастую непосредственные виновники этих ЧП вообще не состояли в штатах, подчиняющихся мне.

И позже, стоило мне в очередной раз приблизиться к решению вопроса о дальнейшем продвижении по службе — то ли в порядке назначения в другую службу с повышением, то ли в форме перевода в МВД, а то и в другой регион Союза (было и такое), — как непременно происходило очередное ЧП, и я вновь откатывался на исходную позицию. Вопрос о карьерном продвижении попросту исчезал.

Приведу ещё один пример, правда, дутого ЧП, но которое отразилось на мне.

Где-то в один из дней этого периода из МВД начальнику УВД Панарину позвонил Бурцев, тот самый, по инициативе которого мне ранее было объявлено неполное служебное соответствие (об этом я расскажу в следующем разделе). Теперь он предъявил претензии по поводу пяти человек, которые содержались в приёмнике-распределителе сверх установленного срока, то есть более 30 суток, о чём он узнал из справки какого-то проверяющего (причём даже не по линии моего отдела). Этот приёмник-распределитель непосредственно подчинялся отделу ООП. Без тени сомнения Бурцев заявил, что я за это заслуживаю увольнения, и потребовал от Панарина решить этот вопрос. Не знаю, где я Бурцеву перебежал дорогу, но при проверке этих фактов выяснилось, что двое из пяти содержались в приёмнике сверх срока с письменной санкции прокурора, а трое числились за судом, дооформлялись документы на их отправку в ЛТП по решениям суда. При этом Бурцев знал о такой вынужденной практике (повсеместно по Союзу) в отношении определённой категории лиц в связи с неурегулированностью вопроса законодательно, то есть существовал пробел по вине законодательной и исполнительной власти, в том числе по вине самого Бурцева как руководителя министерского уровня, который курировал спецприёмники и от которого зависело правовое урегулирование этого вопроса. При необходимости для расправы над каким-либо сотрудником вынужденное решение этого пробела на местах использовалось как грубейшее нарушение законности, которой в стране в то время, как и ранее, не пахло. Претензия оказалась надуманной, несомненно, преднамеренной, и нетрудно это было доказать, но какой нервотрёпки мне это стоило, да плюс пятно в моем послужном деле.

Более того, представьте, что я, действуя строго по инструкции, обнаружив в приёмнике-распределителе вышеуказанных пятерых лиц, дал бы команду немедленно их освободить, несмотря на санкции прокурора и решения суда. Да меня самого прокурор за это посадил бы за решетку! Вот в таких условиях и работал. Куда ни кинь — всюду клин.

Беда даже не в том, что не было продвижения вверх, но девять лет на одной и той же должности, когда тебе известно практически всё, что только может быть известно в этой службе, когда ты можешь просчитать любые события и их последствия (по службе) порой задолго до их возникновения, когда нет никакой новизны, становится неинтересно работать, нет условий для совершенствования чего-либо, а это всегда отличало мою работу, будь я слесарем-строгальщиком в механическом цехе обувной фабрики, солдатом, слушателем в академии, а тем более руководителем целой областной службы.

Поэтому неудивительно, что в своём стремлении к переменам я дошёл до того, что втайне от Елены написал рапорт об отправке меня в Афганистан, прошёл медкомиссию — врачи заверили, что у меня со здоровьем всё в порядке, — и стал ждать предписания из МВД. И это, кстати говоря, при всём моём крайне отрицательном отношении ко всему, что происходило в Афганистане. Но я больше не мог мириться со своим положением. Нужны были какие-то перемены, может быть, и таким неординарным способом. Через месяц я узнал, что медкомиссия УВД, не поставив меня в известность, по какой-то причине изменила своё заключение о моём здоровье и отказала мне в командировке в Афганистан под предлогом наличия у меня облитерирующего эндартерита, который мне ставили ещё за пять лет до этого, но так и не смогли подтвердить. Знаю, что это заболевание сосудов бывает, как правило, у курильщиков, я же никогда в жизни не курил. Не исключено, что отказ в командировке в Афганистан явился для меня благом. Ведь неизвестно, какой сюрприз ждал меня в этой несчастной стране.

Ошибочный, даже предположительный, диагноз (эндартериита у меня, слава богу, нет до сих пор) сыграл в дальнейшем свою негативную роль в моей судьбе, когда я после депутатства хотел вернуться в органы внутренних дел.

Кстати, одновременно из МВД пришло предписание на командировку в Афганистан сотрудника по должности, которую занимал в то время И. А. Охрименко (заместитель начальника УВД по оперативной работе), и он сделал всё, чтобы по состоянию здоровья ему командировку отменили, и вместо него в Афганистан был вынужден убыть В. И. Витязев.

Надо было что-то делать, что-то решать. И я позвонил в управление кадров МВД и попросил работу в Узбекистане, где — к этому времени выяснилось — практически вся милиция работала на местных советских «феодалов» и всячески покрывала их преступления. Перед министерством стояла задача укрепления милицейских кадров в этом регионе, и МВД сразу дало мне согласие, так как мало кто соглашался туда ехать. Велено было ждать вызова, которого я так и не дождался по неизвестной мне причине, и обо всём этом Елена тоже не узнала. По истечении многих лет, оценивая эту затею уехать в Среднюю Азию, я, конечно, понимаю, какая это была авантюра и чем бы всё это могло закончиться. Думаю, мне здорово повезло, что я так и не получил предписание МВД о переводе и не оказался с семьёй среди узбеков. Но тогда я не знал действительного положения вещей в этой республике.

Кстати, моя попытка перевестись в Узбекистан явилась одной из побудительных причин моего с Еленой большого отпуска-путешествия по Союзу в 1986 году. Большого в том смысле, что я предложил в течение отпускного месяца побывать везде, где у нас есть родственники или где мы ранее хотели побывать, а заодно посетить и Ташкент, чтобы своими глазами увидеть узбекскую жизнь. Конечно, посетить все места, где живут наши родные, нам не удалось — да и невозможно это было по времени, — но путь от Архангельска до Байкала, затем в Узбекскую ССР и обратно, но уже до Калининграда, с многочисленными остановками мы преодолевали только воздушным путём, то есть самолётами (в те времена по стоимости билетов это было вполне возможно, несмотря на небольшие наши зарплаты).

Естественно, начали с разработки маршрута. Выглядел он так: Архангельск-Москва-Челябинск-Свердловск (ныне Екатеринбург) — Иркутск-Ташкент-Ульяновск-Калининград-Тихорецк-Архангельск. Я подал рапорт на отпуск (в начале мая), который был, на удивление, получен беспрепятственно. Приобрели билеты на самолёт до Иркутска с остановкой в Челябинске. Дети были уже достаточно взрослыми (старшей 17 лет, младшей — 13), поэтому мы рискнули оставить их дома одних, тем более, что у них впереди ещё был месяц школьных занятий.

По телевизору пытались узнать погоду в тех местах, куда собрались ехать, но ничего не услышали. Пришлось звонить в Челябинск и Иркутск, где у Елены живут родственники. Нас обрадовали, что там и там температура +25 градусов и что нас с радостью ждут. С прицелом на такую теплынь мы и стали собираться.

Накануне отъезда таращились в телевизор и вдруг слышим, что на Урале «по-прежнему холодно, идут дожди со снегом» и т. п. Мы сначала опешили, а потом начали лихорадочно соображать, что делать с уже уложенной экипировкой. Пришлось срочно менять весь туристский гардероб, взяли по свитеру и куртки. С тем и убыли утром следующего дня (10 мая 1986 года), усевшись в самолёт, который по пути сделал две промежуточные посадки — в городах Киров и Пермь, где ранее мы никогда не бывали. Надо заметить, что в аэропорту Архангельска нас, особенно меня (в отличие от других пассажиров), очень тщательно досмотрели, что странно, так как в то время такие досмотры, да ещё в отношении полковника милиции (о чём делавшие обыск работники милиции аэропорта знали), были очень большой редкостью. В нынешнее время, время терроризма, такие досмотры — обычная и вполне оправданная вещь. Но в 80-е годы — это необычное событие. Уверен, что это была чья-то преднамеренная провокация против меня в расчёте, возможно, на мою определённую реакцию. Но я молча и спокойно снёс это действо. Естественно, никакой «компры» обнаружено не было: ни пистолета, ни взрывчатки, ничего подобного. Представляю, как был разочарован инициатор этого обыска. Но почему он рассчитывал что-то криминальное обнаружить, осталось тайной.

Далее я ограничусь фрагментами из путевых записок.

«Киров нас встретил 10-минутной сильной болтанкой перед посадкой и холодным (был плюс 1 градус) и сильным ветром. Почему-то здесь мы осознали, в какую авантюру пустились: сколько раз нам придется взлетать и приземляться, сколько проблем будет с питанием (в самолёте нас не покормили, хотя мы очень на это рассчитывали), с приобретением билетов (тогда всюду были огромные очереди) и многим другим. Аэрофлот СССР стал разочаровывать. В Кирове успели купить для детей пару кубиков Рубика (они только-только появились в Союзе) и через 10 минут полетели дальше.