Чтение онлайн

С тех пор, бывая в Архангельске, Паневник к нам не заходил и не звонил. Однажды мы случайно где-то в десятых годах нового века встретились в магазине, и он, пожимая мне руку, сказал, что очень торопится. На этом мы расстались, и я его больше ни разу не видел.

Где-то в начале 80-х годов, будучи приглашённым с Еленой на день рождения её приятельницы Любови Шитовой (она — фельдшер), я познакомился с её мужем Николаем, стармехом на морском судне, ходившим в загранку с лесом. Николай понравился мне своим характером, рассудительностью, каким-то спокойствием. С Шитовыми мы стали дружить домами, часто ходили друг к другу в гости, вместе ездили за город, а с Николаем мы вместе ходили в лес по грибы да ягоды. У них же на каком-то междусобойчике мы познакомились с семейством Виктора Шика. Он — лётчик, жена Галина работала в авиакассах начальником смены. Кстати, с их помощью Шитовы и мы и «внедрились» в СОТ «Полёт», расположенный недалеко от гарнизона Васьково и аэропорта того же наименования.

Дружба с Шитовыми длилась много лет. К нашему горю, Николай во время очередного рейса, поскользнувшись, упал с трапа на судне и получил закрытую черепно-мозговую травму, но сам добрался до своей каюты, поэтому команда посчитала его пьяным и не оказала никакой медицинской помощи. А когда обнаружили, что дело не в опьянении, и поместили его в ближайшую больницу (во Франции), было уже поздно. Николай умер.

После Николая мне ни с кем не было так комфортно в общении, но приятельские отношения сохраняются со многими, теперь в основном на почве увлечения минералами. Прежде всего это Володя Сысоев — до пенсии занимался в Архгеологии камнями, обрабатывал их, резал, полировал и т. п. — и Паша Воробей, тоже любитель-коллекционер, как и я.

Знакомство с Пашей у нас давнишнее. Еще в конце 70-х годов прошлого столетия, где-то на первом или втором году моей службы в качестве начальника отдела ООП УВД, я проверял работу патрульно-постовых нарядов и получил сигнал от дежурного по УВД о том, что звонят граждане и заявляют, что милиционеры автопатруля-102 стреляют из мелкашки (малокалиберной винтовки) по собакам. Кстати, напомню, что в этот период были очень модны шапки из собачьего меха, тем более что в магазинах было пусто.

Ради справедливости надо сказать, что бездомных собак в то время развелось несметное количество, и люди постоянно жаловались на невозможность ходить по улице без опасения быть ими покусанными. Действительно, нужно было принимать меры в отношении таких собак, но не милиционерам же, да ещё с использованием служебного времени, служебной машины и оружия.

Я остановил автопатруль № 102. В составе экипажа оказались братья Воробьи, Василий и Павел, которые категорически отрицали «охоту» на собак, не было в автомашине и оружия. Позже, когда я по службе познакомился с ними поближе, то узнал, что Воробьи считаются лучшими милиционерами в районе, имеют хорошие показатели в работе, являются спортсменами и заядлыми охотниками и рыбаками. Впоследствии, как хорошие профессионалы-водители, Воробьи стали работать на автомашине, закреплённой за отделом ООП.

Как я уже сказал, Василий (старший) и Павел были заядлыми охотниками и рыболовами и пытались приобщить меня к этим своим увлечениям. Изредка я ходил с ними на рыбалку, иногда — на охоту. На этой почве развивались дружеские отношения, которые с Павлом продолжаются до сих пор. Василий же, к великому сожалению, несколько лет назад погиб от руки преступника.

Павел, ещё будучи милиционером, заразился от меня «каменной болезнью», стал интересоваться минералами и собрал замечательную коллекцию. Этому поспособствовал один из его братьев на Украине, который был связан с геологией. Помог ему и Александр Мелитицкий, тоже геолог, с которым Павел был дружен. Коллекция у Мелитицкого была очень богатая, но перед отъездом на жительство в Питер он её раздарил и распродал.

Уже в совсем зрелом возрасте мы с Пашей совершили немало совместных поездок, главным образом на его автомашине, по различным регионам страны в поисках и приобретении минералов.

Заболел «каменной болезнью» и Виктор Шик, с семейством которого мы дружим, и начал тоже собирать минералы. У него есть уже очень достойные коллекционные экземпляры, хотя количество образцов пока невелико. Оказалось, «болезнь» распространяется визуально-эмоционально-интеллектуально-азартным путём.

В мае 1982 года я познакомился с корреспондентом газеты «Правда Севера» Виктором Павловичем Насонкиным, о котором много слышал и знал, что его боятся милицейские чины, так как он в своих публикациях не раз их «прославлял», причём с определенной долей ехидства. Его кабинет в редакции был как кунсткамера: множество фотографий, вымпелов, камней, значков, медалей, цветов, книг, сувениров и т. д. и т. п. было развешено на стенах, расставлено на полках, подвешено к потолку. Тут же в горшках росли огурцы и помидоры, на лимонном дереве висели жёлтые настоящие плоды. И всё это вперемешку с газетами, бумагами и папками.

Я привёз Насонкину свою заметку по проблемам охраны общественного порядка. Мы разговорились, нашлось много сходных интересов. Одним словом, я стал частенько заглядывать к нему в редакцию, а потом мы даже стали вместе ходить в лес в поисках грибов и ягод. Наша дружба продолжалась и во время моего депутатства, что немало помогло мне в работе на этом поприще.

В расцвете своих сил В. П. Насонкин умер от инфаркта. Как ни странно, несмотря на его популярность, как мне кажется, газета ничего не сделала для сохранения памяти о нём в отличие от многих других журналистов. А память о себе своим трудом в газете он честно заслужил.

Должен сказать, что к началу 80-х годов появились первые звоночки ухудшения моего здоровья. До этого времени я практически не знал, что такое болеть и что такое не быть на работе из-за болезни.

Где-то на втором или третьем году моего начальствования в отделе ООП я вдруг заметил, что стал заметно терять остроту слуха, и, конечно, пошел к врачу, который диагностировал неврит слуховых нервов и рекомендовал стационарный курс лечения, чтобы остановить дальнейшее развитие болезни. Памятуя, что слух после зрения находится на втором месте в обеспечении контакта человека с внешним миром, я немедленно согласился.

Но вместо двухнедельного курса лечения меня выписали через два дня, без зазрения совести заявив, что этого потребовал М. М. Коверзнев — заместитель начальника УВД, куратор службы ООП.

Через пару месяцев я по этой же причине лёг в областную больницу на месячный курс лечения, но дней через десять в палату буквально ворвалась завотделением, бросилась ко мне, заглянула в левое ухо и заявила, что у меня не неврит, а повреждение барабанной перепонки и что назначенное лечение бесполезно. В этот же день меня выписали из больницы, но лечащий врач по секрету сказала, что по поводу меня звонили из УВД. Ну, а дальше… понимайте сами.

Так и закончилось моё лечение сниженного слуха, а в результате — частичная глухота левого уха и проблемы с правым. При этом надо всё же отметить, что тот же Коверзнев довольно часто отсутствовал на работе по причине болезней, на его письменном столе в служебном кабинете стояла целая куча банок-склянок со всякими лекарствами, притирками и примочками, а людей в белых халатах нередко можно было застать в его кабинете, причём не в связи с обострением какой-то болячки, а просто так, для профилактики.

20 ноября 1982 года меня положили в 1-ю городскую больницу с диагнозом «облитерирующий эндартериит» (заболевание сосудов ног). На третий день перевели в двухместную палату, так сказать, для «привилегированных» пациентов, потому что завотделением Е. Л. Протасов был мужем однокурсницы Елены. На второй койке в палате лежал мужик, который начал разговор со мной покровительственно-снисходительным тоном типа «кто ты тут такой, что со мной в одной палате?». А просматривая очередную газету, стал сообщать мне о своих знакомствах с упоминаемыми в ней лицами из числа партийно-советской номенклатуры. Пришлось его поправлять, уточнять его «знания». Мужик как-то сразу сник, замолчал и стал ждать, когда я соизволю начать с ним разговор.