Чтение онлайн

Однажды такой жертвой стал Витя-Петя (ему посвящены отдельные строки), которого я позвал с собой на озеро и который не знал о существовании бешеных огурцов, а я забыл его предупредить. С ног до головы облитый зелёной слизью, он с трудом добрался до озера, где полдня отмывал брюки и рубашку, чтобы их можно было надеть.

В середине 50-х годов Лисье озеро, в отличие от Тбилисского моря, обустроили. Здесь была даже лодочная станция, где мы брали лодки напрокат. Часть озера поросла камышом, в его зарослях извивались путаные проходы, в которых мы с лодки ловили рыбу, гоняли змей-ужей и черепах. А в седьмом классе, когда я занимался спортивной греблей на байдарке, перед соревнованиями нас возили на это озеро для тренировок.

Зимой Лисье озеро иногда замерзало, да так, что мы специально ездили туда покататься на льду, разумеется, без коньков, о которых мы только читали да видели их в кино.

С юго-западной стороны Тбилиси, в горах, было ещё одно озеро — Черепашье, но находилось оно в котловане с крутыми берегами, и до него было труднее добраться. Я на этом озере был всего один раз: случайно с мальчишками наткнулись на него во время одного из «путешествий» со стороны Коджори — курортного горного поселения, расположенного в 15–20 километрах от Тбилиси, если считать по серпантину дороги, а если напрямик, то гораздо ближе.

Кура пересекает Тбилиси с северо-запада на юго-восток, а в районе нашей окраины прижималась к крутому склону горной гряды, на которой располагалось холмистое плоскогорье, простиравшееся далеко к югу. В моё время между рекой и горным склоном, кроме необустроенной дороги в сторону Еревана, никаких построек не было.

Все перечисленные места я многократно обошёл и объехал на велосипеде, когда учился в пятом-седьмом классах, а до этого, естественно, основной средой моего обитания была улица Богдана Хмельницкого, от церкви, расположенной в 500 метрах от сталинки, до Завода № 31, то есть моего и моих друзей места проживания. На этом отрезке улицы Богдана Хмельницкого, от церкви по чётной стороне, находились: церковный сквер, частные дома, дорога, шедшая вверх к горной возвышенности, застроенной также частными домами, и к базару, сталинка, детский сад, стадион Завода № 31, обувная фабрика и между ними начало переулка, ведущего от улицы Богдана Хмельницкого к той же возвышенности. Этот переулок тоже носил имя Богдана Хмельницкого. Здесь и находились так называемые стандартные дома, среди которых был и мой дом. Далее по улице: бумажная фабрика, огромное поле радиостанции, за которым размещалась школа № 97 (где я учился с четвёртого по седьмой класс включительно), дальше за полем вдоль улицы — кучка частных домов и трамвайное кольцо. По нечётной стороне стояли одноэтажные домики, в одном из которых размещался отдел милиции (почти напротив церкви), частные дома, среди которых был домик семьи моего друга Олега Кошевого (не молодогвардеец), четырёхэтажное здание общежития (в котором чуть позже стала функционировать школа рабочей молодёжи, где я учился с восьмого по десятый класс), асфальтовый завод, клуб, магазины, поликлиника и больница, принадлежавшие обувной фабрике, сквер, фабричные бараки, опять частные дома и, почти напротив радиостанции, группа больших домов (из ломаного камня), которые строились пленными немцами, и далее — трамвайное кольцо. За кольцом располагался Завод № 31, слева от него — мужская школа № 34, в которой я учился до четвёртого класса.

За нечётной стороной улицы протекала река Кура с многочисленными галечными островами, частично поросшими лиственными деревьями. На островах водилось множество черепах и ужей, а за рекой — на горах правого её берега — по вечерам часто, особенно в зимнее время, жутко выли шакалы.

По горной возвышенности с чётной стороны улицы Богдана Хмельницкого, среди частных домов, впоследствии заменённых многоэтажками, тянулась железная дорога — от тбилисского вокзала к станции Навтлуги, за авиазаводом она поворачивала к реке, по мосту пересекала её и дальше шла по правому берегу Куры в сторону Еревана. По этому железнодорожному мосту мы, мальчишки, также перебирались на правый берег реки и уходили высоко в горы за ужами, достигавшими метровой длины, за горными цветами, пострелять из самопалов, подраться с татарскими пацанами. Почему «татарские», не знаю, но встречали мы их всего раза два за всю мою «эпопею» этого периода. Чаще встречали таких же, как и мы, мальчишек, сбегавших с уроков. Но независимо от национальности все встречи сопровождались драками. При этом активно использовались ужи, которыми мы, как плетьми, лупили друг друга. Самым неприятным в этих стычках была не боль от ударов, а грязь на одежде от ужиных экскрементов.

Естественно, моя жизнь в этом возрасте определялась учёбой в школе, но надо отметить, что постижение грамоты, да и весь процесс школьного образования, для меня был сложным и многоэтапным.

Всё начиналось в 1949 году в городе Тихорецке, когда я жил несколько месяцев в доме тёти Лизы, но об этом я уже рассказывал. Добавлю, что учёба в Тихорецке запомнилась мне ещё и тем, что я постоянно хотел есть. Понятно, что я не отказывался, если мне перепадало кое-что от других детей, настолько богатых, что они приносили еду с собой в школу. Однажды мне досталось полбублика, но почему-то запачканного — как мне думалось — какими-то чёрными крупинками. Я старательно отковырял каждую и с удовольствием съел бублик. И только спустя определённое время я узнал, что этими крупинками были семена мака и что их можно и нужно было есть.

1 сентября 1950 года (в восьмилетием возрасте) меня снова, то есть во второй раз, уже с настоящим портфелем и букварём, отвели в первый класс мужской школы № 34, которая находилась аж за четыре трамвайные остановки от нашего дома, рядом с авиационным заводом.

Здесь я учился до четвёртого класса. Учился посредственно, так как очень много читал, а школа отрывала меня от этого любимого занятия. К этому времени у меня уже была своя библиотечка. Я усиленно продолжал приобретать книги, по возможности, конечно. Благо стоили они буквально копейки. Записался сразу в несколько библиотек, был популярен у библиотекарш, имел свободный доступ ко всем книжным полкам, домой приносил кипы книг и всё успевал прочитать. Конечно, были любимые авторы (Жюль Верн, А. Гайдар и др.) и любимые книги («Стожары», «Старое предание», «Пучина», «Джек Восьмёркин — американец» и мн. др.), их я готов был перечитывать по многу раз. Учиться поэтому было некогда. А тут — уж совсем некстати — недели через две-три после начала учебного года (в четвёртом классе) матери дали отпуск на работе, и ей почему-то надо было обязательно поехать в Тихорецк. Она ничего лучше не придумала, как поручить присмотр за мной Вите-Пете, и для этого даже поселила его к нам в комнату на время своего отсутствия.

Уж не знаю, какие у Вити-Пети в голове возникли планы, но он с первых же дней затеял ремонт в нашей комнате. Добыл где-то банку серой корабельной краски и начал на стене изображать панель, то есть закрашивать стену на метр от пола. На полстены его хватило, а потом работа остановилась: то ли краска закончилась, то ли надоело красить (а красил он кисточкой для акварели за неимением другой). На меня он особого внимания не обращал, но, слава богу, не забывал кормить. Ну а я не преминул этим воспользоваться, связался с такой же безнадзорной шпаной и перестал ходить в школу.

На ту беду ещё и мать задержалась в Тихорецке, а когда приехала (месяца через полтора), я безнадёжно отстал от одноклассников, да и в школе не скрывали, что не особо стремятся вновь меня увидеть. Одним словом, в школе я появился снова только 1 сентября нового учебного года, и снова в четвёртом классе. Так я и оказался старше части своих одноклассников на два года, но особо этим не отличался, потому что большая часть мальчишек в классе были, по разным причинам, моими одногодками, среди них и Женька Сучков, мой сосед по квартире, и Женька Бусалаев из соседнего дома, ставший моим другом по классу. Надо сказать, что от одноклассников я отличался более высоким ростом и более крепким физическим развитием, видимо, потому что питание у меня было лучше, чем у них (выше меня ростом в классе был только Женька Бусалаев). Благодаря этому я занял лидирующее положение и вместе с Бусалаевым стал организатором всех безобразий в классе, а частенько и в масштабах школы, за что неоднократно был наказан. Так, однажды в пятом классе меня даже на неделю исключили из школы за то, что якобы я стрелял из воздушного ружья в спину старшей школьной пионервожатой. Я действительно стрелял, но не в спину, и никаких следов пульки на пальто пионервожатой не было. Но наказали меня именно за «спину». Неоднократно я был и объектом обсуждения на педсовете в присутствии матери, в том числе за мой прыжок с балкона второго этажа школы. Тогда это расценили как серьёзный дисциплинарный проступок. А теперь, как мне известно, это называется паркуром и вроде даже поощряется.

Кстати, с друзьями-товарищами летом я фактически не расставался и в ночное время, так как из-за жары и духоты спать в помещении было невозможно. Поэтому почти вся молодёжь, да и многие из старшего поколения спали прямо во дворе на металлических кроватях, которые чуть ли не рядами стояли там круглый год в течение многих лет, многие уже без хозяев, и их использовали другие люди. Мои друзья, — поскольку практически все жили в стандартных домах и были соседями, — свои кровати держали во дворе нашего дома, потому что он был самым обжитым и уютным. Никаких комаров, никаких мошек и другой подобной живности, которая на северах является привычным злом, в Тбилиси не было. Более того, до первых комариных укусов на рыбалке в Тихорецке я вообще очень смутно представлял, что такое комары, и нередко ловил себя на том, что путал их с муравьями.

Как уже говорилось, учился я неважно, так как запоем читал книги. Дело дошло до того, что на одном из уроков в третьем классе у меня отобрали книгу «Фауст» Гёте, от чего все учителя офигели, а директор вызвал мою мать на педсовет. Конечно, я тогда не понимал философского смысла «Фауста», но стихотворное изложение мне очень нравилось. Примерно за четвёртый-седьмой классы я прочитал всего Шекспира, Шиллера, от корки до корки всего Горького и многих других авторов того же уровня, включая книги «Школа злословия» Шеридана, «Тысяча и одна ночь», и т. д. и т. п.

Очень любил читать произведения некоторых грузинских писателей: Константина Гамсахурдия, Александра Казбеги, Ильи Чавчавадзе и других, а книги «Давид Строитель», «Бесики» (А. Белиашвили), «Витязь в тигровой шкуре», «Великий Моурави» (Анны Антоновской) и некоторые другие занимали почётное место в моей библиотеке.

Учителя таких, как я, — а нас было большинство, — недолюбливали, носились только со своими любимчиками-отличниками, а на нас особого внимания не обращали. Тёплые воспоминания сохранились лишь о преподавателях географии (Лариса Дмитриевна), английского языка и труда (так называлось практическое обучение навыкам работы со столярными и слесарными инструментами). В труде я превзошёл многих: в четвёртом классе мог запросто сделать настоящую табуретку, овладел слесарным инструментом, сверлильным и токарным станками по дереву. Занятия у нас проходили в мастерских, прекрасно и богато оборудованных для школы авиазаводом. Более того, часто после занятий в классе я отправлялся в эти мастерские и с удовольствием работал там до вечера. Ну а в пятом-седьмом классах (это уже в школе № 97) я возглавлял бригады ребят по ремонту школьной мебели. Такие бригады создавались почти во всех школах на две-три недели во время школьных каникул. Думаю, не одному мне навыки, привитые на уроках труда, помогли во взрослой жизни.