Чтение онлайн

Нельзя не заметить, что И.Е. Бондаренко очень редко упоминал в мемуарах имена своих коллег – московских архитекторов, а об их работах отзывался чаще всего односложно и довольно колко. Пожалуй, это одно из самых главных разочарований мемуаров, ведь жизнь московского архитектурного сообщества конца XIX – начала XX в. от нас уже ушла в прошлое, а так хотелось бы узнать о ней и ее участниках побольше, но, увы!.. Безусловно, знавший ее Бондаренко обидно мало о ней рассказал и не удовлетворил наше любопытство! Видимо, архитектурная среда не играла в его жизни значительной роли – сказались годы образования за границей, ведь самые крепкие профессиональные контакты обычно образуются в годы учебы. Как видно, у Бондаренко за неполных два года в МУЖВЗ долговременные дружеские контакты не появились.

Проигнорировав коллег-архитекторов, Бондаренко дал замечательно подробный очерк о наиболее крупных русских коллекционерах, в основном москвичах и нескольких петербургских собирателях. Их характеристики отмечены живыми наблюдениями, связанными с личным знакомством. Вот, к примеру, колоритный портрет одного из книжных торговцев, нередко наведывавшегося к Бондаренко, собиравшего книжные редкости: «Рыжая, видимо никогда не чесаная борода, всклокоченные волосы и какие-то огромные сапоги с непомерно широкими голенищами, изношенный десятилетиями пиджак были мне дороги, когда этот, просто называемый “рыжий” приходил к нам домой на кухню и приносил мне какую-нибудь книжку за 20–30 коп.».

Интерес к собирателям у него неслучаен, хотя материальных возможностей собирать художественную коллекцию у Бондаренко не было, в его душе жил нереализованный коллекционер. Как он сам говорил о себе: «…особое затаенное чувство невысказанной любви к предметам старины и искусства всегда теплилось в глубине моей души, ищущей красоты». Наиболее доступными для зодчего были книги, к которым он относился особенно трепетно, бродя по букинистам и, порой, находя такие сокровища, как баженовский перевод Витрувия 1799 г. Любопытны заметки Бондаренко и о подделках, которые уже тогда попадали на антикварный рынок и в некоторые знаменитые коллекции.

События Февральской и Октябрьской революций в тексте Ильи Бондаренко лишь упомянуты, а советскому периоду, ко времени написания воспоминаний уже насчитывающему больше 20 лет, в рукописи отведена только одна последняя глава, хотя и немалая по объему. Справедливости ради, нельзя не отметить, что она представляет собой незаурядный портрет времени – в самом ускоренном ритме ее повествования пульсирует неукротимая энергетика революционных преобразований. В тексте архитектор, видимо, намеренно не касался боевых действий, обстрелов и человеческих жертв революционных событий, а сразу обратился к описанию работ по восстановлению частично разрушенного обстрелами 1917 г. Кремля, по реставрации и раскрытию таких шедевров русской иконописи, как «Троица» А. Рублева, и фресок.

Бондаренко живо описал участие в первых архитектурно-реставрационных работах советского времени многих, теперь уже хрестоматийно известных специалистов – архитекторов, историков, археологов, коснулся судеб некоторых из них. Например, академика архитектуры, одного из первых русских реставраторов П.П. Покрышкина (1870–1922), среди восстановительных работ 1900–1910-х гг. которого – церкви Благовещения в Ферапонтовом монастыре, Спаса на Берестове в Киеве, выпрямление колокольни церкви Успения в Архангельске, наконец, знаменитая реставрация церкви Спаса на Нередице (1903–1904, 1919–1920).

В ноябре 1917 г. он стал помощником председателя Коллегии по делам музеев и охраны памятников; в 1918 г. принимал участие в создании и стал руководителем специального реставрационного отдела, который вскоре был упразднен. Осенью 1919 г. он отказался от чтения лекций в Академии художеств, сославшись на болезнь, а в июле 1920 г. уехал из Петрограда, чтобы принять сан священника. Был определен в нижегородский Лукояновский Тихоновский монастырь, где вскоре умер от сыпного тифа.

Несмотря на краткость, суждения Бондаренко, порой, позволяют судить о первых годах после революции точнее, чем тома искусствоведческих изысканий. Еще одним весьма важным свидетельством последней главы мемуаров стали его слова о судьбе известного архитектора Петра Самойловича Бойцова. Хотя мемуарист не называет точную дату его смерти, исходя из контекста воспоминаний следует, что зодчий, с увлечением занявшийся после революции подготовкой материалов для реставрации храма Василия Блаженного, умер в конце 1918 г. Попутно, вскользь, рассказывая о работах в Кремле, он сообщил о «незабвенном моменте», – встрече с Лениным, посвятив ему лишь одну фразу: «До сих пор я вижу Владимира Ильича как живого, с его мягким, улыбающимся, спокойным лицом и необыкновенно проникновенными умными глазами». Более пространную характеристику вождю мирового пролетариата он давать, видимо, поостерегся.

В советское время И.Е. Бондаренко удалось довольно быстро освоиться и найти себе применение. Строительство в Москве на несколько лет тогда практически прекратилось, поэтому он, как и большинство его коллег, надолго отошел от строительной деятельности, но в отличие от многих оказался в гуще разнообразной культурной работы. Одно перечисление его занятий и постов занимает немало места. Пожалуй, наиболее значимо, что в 1919–1921 гг. он был директором Управления художественных музеев в Уфе, где организовал Государственный художественный музей с библиотекой и Уфимский политехникум.

Вернувшись в Москву, он состоял членом Деткомиссии ВЦИК (до 1923 г.), заведовал отделом реставрации исторических зданий в Наркомпросе, возглавлял государственные комиссии по реставрации Московского Кремля и памятников Ярославля, осуществил две научные экспедиции по обследованию памятников архитектуры в бассейнах Волги, Оки и Москвы-реки. Эти экспедиции дали огромный материал, состоявший из натурных исследований, обмеров и фотографий, который лег в основу дальнейших работ.

Стоит подчеркнуть, что две так называемые Волжские экспедиции И.Е. Бондаренко удалось организовать в 1919 г., в самый разгар Гражданской войны. Первая экспедиция (весной 1919 г.) прошла по верхнему и среднему течению Волги (от Твери до Нижнего), вторая (с 12 августа по 19 сентября 1919 г.) – по Москве-реке и Оке через Касимов и Рязань до Булгар. Были обследованы архитектурные памятники обширной территории центральной России, в том числе «Дивная» церковь в Угличе, Троицкая церковь Успенского монастыря в Старице, ансамбль Успенского монастыря в Свияжске и т. д.

Кроме И.Э. Грабаря и фотографа А.В. Лядова Бондаренко не назвал участников экспедиций, но по фотографиям, сохранившимся в его архиве в РГАЛИ, можно судить об их составе. В этих научных поездках участвовали такие основоположники российской реставрации и охраны архитектурного наследия, как Г.О. Чириков, Ф.Я. Мишуков, П.Д. Барановский, Н.Н. Померанцев, А.И. Анисимов, С.А. Детинов [30] . Судьбы многих из них сложились трагически. Так Григорий Осипович Чириков – потомственный иконописец и блестящий реставратор иконописи, раскрывший в 1918–1919 гг. икону Троицы Андрея Рублева, в 1931 г. за «шпионаж и вредительство через Центральные государственные реставрационные мастерские» был отправлен в лагерь, откуда так и не вернувшись, умер в 1936 г. В том же году по тому же делу был приговорен к 10 годам лагерей историк и реставратор иконописи Александр Иванович Анисимов, расстрелянный в 1937-м. Через аресты и ссылки «за противодействие сносу ненужных памятников старины» прошел и Николай Николаевич Померанцев, активно боровшийся за сохранение Чудова и Вознесенского монастырей Московского Кремля, поспешно взорванных в 1929 г. Через сибирские лагеря прошел и П.Д. Барановский.

Несмотря на непосредственное участие в работе по изучению и охране памятников церковной старины, Бондаренко, как и И.Э. Грабарь, счастливо избежал каких-либо репрессий. Возможно, его спасала высокая инженерно-строительная квалификация, которая была в те годы особенно остро востребована. В 1924 г. он участвовал в восстановлении Ленинграда после наводнения, в дальнейшем выполнял функции эксперта по вопросам архитектуры в Моссовете и СТО, провел реконструкцию зданий ГТГ, Театрального музея им. А.А. Бахрушина и Московской консерватории и принимал деятельное участие в работах Кустарного музея, где был шефом Сергей Тимофеевич Морозов, которому он ранее «сделал много рисунков для ковров, вышивок и деревянных резных изделий».

К сожалению, подробно о своей работе в жанрах театрального и декоративно-прикладного искусства и прикладной графики И.Е. Бондаренко практически ничего не рассказал, хотя занимался ею постоянно еще со времен Частной оперы С.И. Мамонтова. Он упомянул лишь об афишах для собраний Кружка любителей русской музыки, некоторое число которых сохранилось в его архиве. Эти печатные листки выполнены в русском стиле, немного напоминая популярную печатную графику Виктора Васнецова. Жаль, что не появилось в мемуарах рассказа и о Сергее Тимофеевиче Морозове – основателе Кустарного музея, достойном представителе одного из самых могучих купеческих кланов Москвы, очень много сделавшего для развития ее промышленности и искусства.