Чтение онлайн

Я уже вновь жила в Париже, когда вышли в свет Записки Бурьена. Нелюбопытная от природы, я всего меньше любопытствовала читать известия о событиях, которые происходили перед моими глазами. Поэтому я не читала его Записок, когда друзья мои сказали мне, что они заключают в себе много оскорбительного и подсказанного чувством мщения и ненависти к человеку, которого должны были сделать неприкосновенным могила и прискорбие последних минут жизни его. Но если даже скала Святой Елены и благодарное воспоминание не могли остановить пера Бурьена, то могла ли я жаловаться? Я хотела только опровергнуть несправедливость и потому написала господину Коло. Вот его ответ:

«Париж, 30 июня 1829 года.

Герцогиня!

Уже больше четырех лет я не видел г-на Бурьена и больше двадцати вижу его очень редко. Он не советовался со мною ни в чем о своих Записках, и я не говорил ему ни одного слова, которое могло бы дать повод к означенному вами рассказу его. Рассказ этот ложен. То же повторяю о словах Бонапарта, будто бы сказанных в разговоре со мной в присутствии Бурьена; он утверждает, что Первый консул сказал мне: „Дайте 300 000 франков одному министру, 200 000 — другому и т. д.“. Бонапарт, повелитель Франции, имел такое понятие о приличиях, что не мог говорить таких подлых нелепостей. Мне, конечно, не заплатят за панегирик Бонапарту, но я обязан ради самой истины очистить память его от подобных оскорблений. Я опровергнул бы их в какой-нибудь газете, если б не чувствовал решительной неохоты говорить о себе…

Я буду иметь честь явиться к вам и если уверение, какое даю в этом письме, не покажется вам достаточным, прибавлю к нему все, что почтете вы нужным для опровержения несправедливого нарекания в адрес вашего супруга.

Примите, герцогиня, дань моего глубокого уважения и проч.

Коло».

Тогда я не имела ни малейшего намерения издавать свои Записки, но на нелепость ответить мне захотелось. Для этого-то я и спрашивала у господина Коло, не будет ли ему неприятно увидеть свое имя в печати, потому что если для меня самой и для друзей Жюно опровержение было не нужно, его надобно было обнародовать для публики.

На это господин Коло отвечал запиской: «Мне страх как неприятно видеть свое имя напечатанным, когда все дело есть только нарекание и пустословие. То же и Записки, на которые вы жалуетесь. Вы должны были бы презреть места их, оскорбляющие вас. Но если вы почитаете обязанностью опровергнуть г-на Бурьена и для этого необходимо свидетельство с моей стороны, я объявлю, что никогда не просил Жюно ходатайствовать об аудиенции для меня, и докажу, что не имел никакой нужды в его заступничестве…»

Вот ответ на нападки Бурьена. На другие отвечать я не буду…

Граф Людовик Кобенцель, подписавший в Люневиле мирный договор с Австрией, был величайший любитель спектаклей, празднеств и всех увеселений, какого только я встречала за жизнь свою. Австрийский император поступил дальновидно, назначив его для подписания мирного договора. Я часто видалась с Кобенцелем, и так как он страстно любил спектакли, а я имела в каждом театре ложу, то он гораздо охотнее приезжал туда со мною и Жюно, ветреным мальчишкой, как говорил он, нежели ехал скучать в ложе министра иностранных дел. Он был человек пожилой, лет пятидесяти, весьма безобразный и похожий, как справедливо говорили, на Мирабо — такое же бледное лицо, такие же маленькие глаза и такая же огромная голова. Граф был чрезвычайно умен и даже больше, но вместе с тем обладал и множеством смешных черт; уверяют, будто эти смешные стороны возникли в нем в результате желания походить на князя Кауница.

Граф Кобенцель долго служил при дворе Екатерины II. Первый консул рассказывал нам однажды, что граф устроил в доме австрийского посольства в Петербурге небольшой театр, чтобы самому играть в нем. Это было в 1796 году, в самый разгар беспрерывных побед Бонапарта в Италии, которые через несколько месяцев граф Кобенцель упрочил Кампо-Формийским миром. Однажды австрийский посланник вздумал играть роль графини Эскарбаньяс. Императрица должна была приехать на это представление, и граф-графиня оделся заранее, чтобы выйти на сцену, как только высокая гостья войдет в зал. Она приехала; посланника стали искать и не нашли ни его, ни графини. Наконец после длительных поисков граф находится в своем кабинете; но он в штанах, в башмаках с каблуками и от бешенства едва может выговорить только: «Повесьте этого мошенника!» Он указывает на какого-то человека, а тот молится всем святым, думая, что рядом с ним сумасшедший. Дело в том, что этот человек только что приехал из Вены с важными депешами к австрийскому посланнику с приказанием вручить их лично ему. Это был молодой человек, недавно назначенный в министерство иностранных дел: он не знал и даже никогда не видывал Кобенцеля. В Петербург приехал он в семь часов вечера, когда граф только что нарядился графинею Эскарбаньяс и, ожидая приезда императрицы, с удовольствием смотрелся в большое зеркало. Он улыбался своему странному лицу, прибавлял ему мушек, играл веером, раздувал свои фижмы и твердил лучшие места роли. В это время ему сказали о приезде курьера из Вены. Он ответил, что увидится с ним завтра, потому что теперь занят совсем иным, и посоветовал курьеру идти спать. Но молодой человек был, как говорится, новичок и выполнял свое дело по совести. Ему приказано было спешить и во что бы то ни стало приехать в Петербург в назначенный день до полуночи. Потому он непременно хотел видеть посланника. Он заявил об этом громко и поднял шум. Один из секретарей посланника пришел к господину Кобенцелю с докладом.

— Боже мой! Чего хочешь этот упрямец? Что он, с ума сошел?.. Введите его.

Секретарь уже привык к странностям графа и не подумал, что надо бы предупредить молодого человека, вводя его в кабинет, и сказать: «Вот господин посланник». Курьер вошел и увидел перед собой женщину, весьма пожилую, которая кладет еще одну мушку на толстую щеку, покрытую румянами, а потом приближается к нему с жеманным видом и говорит, протягивая руку:

— Ну, подайте свои депеши.

Курьер обернулся к секретарю, чтобы тот объяснил ему это странное зрелище, но секретарь вышел, как только ввел его и оставил наедине с непостижимым существом.

— Я хочу говорить с посланником! — закричал молодой человек, теряя голову, и без того разгоряченную после многих дней скорой езды, когда увидел, как эта дикая старуха кидается на его портфель и хочет вырвать, крича:

— Да вот он, вот посланник!.. Я посланник!..

Граф изо всех сил старался вырвать у курьера документы, но молодой человек был силен. Он храбро защищал вверенные ему бумаги и показал твердость духа, зовя на помощь и требуя посланника, упорно отказываясь узнать его под этим маскарадным костюмом. Тщетно граф Кобенцель бегал за ним по кабинету и объяснял ему, для чего надел он в тот день свое прелестное парчовое платье с градетуровой [шелковой] юбкой: тот скорее понял бы, если б с ним заговорили по-гречески!

Наконец граф воскликнул в отчаянии:

— Хорошо же, упрямец! Ты увидишь сейчас посланника.

Он ушел в свою спальню, снял с себя платье и возвратился к неуступчивому курьеру в белых шелковых чулках, в башмаках с каблуками, в черных штанах и с париком на голове. Но молодой курьер еще больше прежнего уверился, что перед ним сумасшедший, и еще крепче держал в руках портфель. Посланник рассердился не на шутку. К довершению всего в этот момент доложили о приезде императрицы.

Секретарь посольства наконец разъяснил курьеру всю сцену и заставил его отдать графу Кобенцелю депеши. Граф прочитал их, и они послужили странным предлогом для комедии, которую готовился он сыграть. Его извещали, что генерал Бонапарт, тогда двадцатишестилетний, овладел Италией, имея под своим командованием тридцать шесть тысяч французов, и разбил генерала Болье, несмотря на то (или, может быть, именно потому), что ему было семьдесят шесть лет и в его распоряжении имелось пятьдесят тысяч войска. Посланника предупреждали, что чрезвычайно важно теперь убедить императрицу исполнить свои обещания и отдать воюющим с Францией державам русские сухопутные и морские силы, которые обещала она так давно. Ему приказывали не терять ни минуты и как можно скорее сообщить императрице эти важные известия и просить о помощи.

Уклониться от такого приказания было невозможно, и граф Кобенцель с прискорбием чувствовал это. Но любопытнее всего способ, каким он выпутался из всех этих затруднений. Он велел немедленно просить к себе английского посланника, а это, сколько могу припомнить, был лорд Витворт. Англия готовилась тогда подписать с Екатериной II договор о денежном вспомоществовании и союзе. Интересы Австрии требовали не делать ничего, что могло бы показаться неприятным Великобритании, и потому граф Кобенцель был очень рад изъявить доверенность благородному собрату. Но, чтобы получить ясное представление об их свидании, надобно знать обоих. Лорд Витворт, высокий элегантный мужчина с благородным лицом отличался и самыми благородными манерами; никогда не видала я лучшего представителя государства великого, цветущего и… несносного. Он был всегда великолепно и роскошно одет, даже при республиканском консульском дворе. Можно вообразить, какую странную пару составляли они с графом Кобенцелем, которого, конечно, помнят многие из нас; но его лицо и манеры, умышленно шутовские, были еще украшены в тот раз всею прелестью наряда графини Эскарбаньяс.

Витворт выслушал известия Кобенцеля с обыкновенной своею холодной вежливостью и просил его не заставлять императрицу ждать, а сам пошел объяснить ей причину промедления, которого нельзя было объяснить иначе, как сказав правду. Кажется, императрица в нетерпении велела позвать к себе графа Кобенцеля, и он явился к ней прямо в своем наряде, в парике и фижмах. Впрочем, я не уверена в этих данных вполне.

Граф Кобенцель был очень любезен, но это была любезность современника Людовика XV да еще со всеми неудобствами иностранца. Это была такая же церемонность в разговорах и в обхождении, какой была литература в романах и в театре, а живопись — в картинах Ванлоо и Буше. Во всем у графа проявлялось явное желание походить на Кауница, его учителя — та же ветреность, та же редкая привязанность к свету. Но светом для графа Кобенцеля оставался двор, вне этого блестящего круга потомственной аристократии все становилось для него хаосом. Однако, одаренный замечательным умом, он понимал, что современной Францией управляют блестящие знаменитости, стоящие многих предков. Он знал и понимал это, но привычка, вторая натура, заставляла его страдать из-за того, что он не мог приветствовать госпожу Ланн, именуя ее титулом княгини. И для аристократических ушей его казалось диким нарушением общественной гармонии, когда главу правительства называли гражданином.