Чтение онлайн

Мать моя и дяди уверяли меня тысячу раз, что когда Наполеон был ребенком, в нем не замечали никаких особенностей, о которых говорят любители чудес. Он был здоров и даже до приезда во Францию был, что называется, толстенький, упитанный мальчик; словом, был как все дети.

Может быть, в характере Наполеона-ребенка имелись какие-то нежные оттенки, заставляющие предугадывать человека необыкновенного. Но чтобы что-то предвещало гиганта, который некогда выйдет из-под этой оболочки, — нет, этого не было.

Госпожа Бонапарт привезла с собою во Францию няньку-домоправительницу. Любопытно было слушать эту женщину по имени Саверия, когда позже она рассказывала о домашней жизни семейства Бонапарт, которое знала досконально и каждое лицо которого, выросши на ее руках, занимало потом какой-нибудь трон. Она рассказывала много историй, ставших вскоре анекдотами. Я очень любила разговаривать с нею, когда бывала на дежурстве в Пон-сюр-Сене, дворце Летиции Бонапарт в Париже. Заметив, что некоторых из детей этого семейства она любила меньше других, я спросила у нее однажды: отчего это? Не знаю, жива ли она, и не хочу в теперешних ее летах (если она жива) подвергать добрую старушку неприятностям моею нескромностью, тем более что скоро, может быть, она окажется зависима от людей, которые припомнят оскорбительное для них предпочтение или отдаление. Все, что могу сказать: она обожала Наполеона и Люсьена.

Однажды она рассказывала мне о происшествиях из детства императора, который оставался на Корсике только до девятилетнего возраста. Описывая, как однажды его наказали розгами, Саверия подтвердила слышанное мною от моей матери: Наполеон почти никогда не плакал, если его бранили. На Корсике бьют детей во всех, даже лучших семействах. Бить жену там, как и везде, означает верх невежества, но бить свое дитя — дело самое обыкновенное. Когда Наполеону случалось подвергаться иногда такому наказанию, боль извлекала у него слезу, но это продолжалось минуту; когда же он не бывал виноват, то не хотел и просить прощения. Вот для примера анекдот, слышанный мною от него самого: он привел его как образец скромности.

Одна из сестер обвинила его как-то в том, что он съел большую корзину винограда, инжира и лимонов. Эти фрукты росли в саду его дяди-каноника. Надобно знать домашнюю жизнь в семействе Бонапарт, чтобы постигнуть, какое страшное преступление — съесть фрукты дяди-каноника! Это значило гораздо больше, нежели съесть фрукты у кого-нибудь другого. Одним словом, учинили допрос; Наполеон отпирался — его высекли, приказали просить прощения и тогда обещали простить. Напрасно уверял он, что не виноват: ему не верили и прибили бедного малютку. Кажется, он сказал еще, что матери не было дома: она посещала Марбефа или кого-то еще из своих друзей. Запирательство его наказали тем, что целых три дня ему не давали есть ничего, кроме куска хлеба с сыром. Однако он не плакал; печалился, но не грубил. На четвертый день маленькая подруга Марианны Бонапарт вернулась с виноградников своего отца и, когда узнала, что случилось, объявила, что это она и Марианна съели всю корзинку с фруктами. Марианна в свою очередь была наказана. Когда Наполеона стали спрашивать, почему он не сказал о своей сестре, тот отвечал, что не знал, виновата ли сестра, что подозревал ее, но из уважения к маленькой подруге, которая не участвовала во лжи, не сказал бы ничего. Стоит заметить, что тогда ему не исполнилось и семи лет.

Это происшествие было бы обыкновенным в жизни другого ребенка, но мне показалось, что оно достойно занять место среди воспоминаний, которые относятся к жизни Наполеона. Я вижу в этом что-то его. Любопытно еще, что Наполеон так и не смог забыть этого случая.

Наполеон, говорила мне Саверия, никогда не был хорошеньким ребенком, как, например, Жозеф. Голова его всегда казалась слишком большой для туловища: это общий недостаток семьи Бонапарт. Но такое уродство всегда заставляет думать, что тот, в ком оно есть, превосходит других. Тут примета оправдалась; однако не надо заключать из этого ничего в пользу больших голов и ничего в обиду маленьких. У кого была голова меньше Вольтеровой? А у меня есть целая армия племянников и племянниц с голиафскими головами на туловищах пигмеев, и между тем ничего нельзя сказать о них, кроме слов: большая голова на маленьком туловище.

В Наполеоне, когда он стал юношей, был очарователен взгляд его и особенно то тихое выражение, которое ему было свойственно в минуты благосклонности. Правду сказать, была страшна и буря!.. Я, сколько ни была привычна к нему, никогда не могла без трепета глядеть на его лицо, удивительное и в гневе, если гнев одушевлял его. Улыбка его была очаровательна, тогда как презрительное движение губ заставляло окружающих содрогаться. Но все это: чело, предназначенное носить несколько венцов владетельных, руки, которыми могла бы гордиться самая великая кокетка, и нежная белая кожа, покрывавшая стальные мускулы и алмазные кости его — все это было незаметно в ребенке и начало проявляться только в юноше. Саверия справедливо говорила мне, что из всех детей синьоры Летиции детство Наполеона меньше других могло предвещать будущее величие.

Саверия любила меня достаточно сильно. Это выражение употребляю потому, что она ненавидела Францию, гнушалась ею. Слова мои покажутся, может быть, слишком выразительными, но они справедливы. Корсиканка Саверия не любила Франции; но если корсиканец чувствует ненависть или любовь, не меряйте это обыкновенными чувствами других людей.

Саверия была по-своему женщина превосходная и представляла первозданный образ тех корсиканцев, которых римляне боялись и не хотели покупать в невольники, но которые отдавали свою жизнь для спасения любимого господина. Характер корсиканцев вообще не понять. Мы судили о них, как судили об испанцах. Входим победителями в какую-нибудь страну и берем ее себе, не спрашивая жителей, нравится ли это им. Когда же они хотят отбиться от нас, мы кричим: разбой! Остается сказать про русских, что и они не хороши. В самом деле, мы похожи иногда на тех грабителей, которые входят в комнату путешественника и, видя, что он уехал со своими деньгами, вскрикивают: «Ах, какой мошенник!»

Но вот я опять сбилась в сторону. Я сопровождала мою Саверию в длинную галерею дворца Летиции, блуждала с корсиканскими пастухами по их горам и оставила мать мою, переезжавшую в Аяччо. Мы снова найдем ее там, всегда прелестную, милую, и с двумя детьми, столь же прекрасными, как она.

Во время житья там виделась она со своею подругой и с ее детьми: Наполеон жил тогда во Франции. Возвращаясь, мать моя обещала всячески помогать молодому корсиканцу, если он, находясь на таком большом расстоянии от своего семейства, будет иметь нужду в друзьях. Не знаю, что было причиной некоторой холодности между Карлом Бонапартом и семейством моей матери: это смутно в моей памяти, и я не стану останавливаться над таким неважным обстоятельством; думаю, что на меня и не станут сердиться за это.

Американская война кончилась. Отец мой возвратился на родину и, хотя был еще очень молод, однако сумел купить себе место главного бухгалтера казначейства (такие должности всегда выставлялись на публичные торги). По обязанностям этой должности ему надо было поселиться на время в Монпелье; там я и родилась.

Мы приехали в Париж в 1785 году. Мать моя не могла привыкнуть к провинциальной жизни, как ни приятна была эта жизнь. Отец тоже опять хотел увидеть Париж.

Он желал принимать гостей и выбрал день, в который могли приезжать к нему обедать, как это было тогда принято. Мать моя соединяла в себе все, что необходимо для приятной хозяйки дома: ее любили, потому что она была добра и откровенна, в ней нравились редкая красота, прелесть, сметливость и высокий ум; при всем этом невежество ее было невероятно! В последний год своей жизни она призналась, что прочитала только одну книгу: «Телемака». Но поверят ли, что без сожаления нельзя было прервать с нею разговора? Я видела, как отличные литераторы и поэты были очарованы не лицом ее, а любезностью. Особенно ее рассказы отличались самою остроумною оригинальностью. Брат и я часто изумлялись, заслушиваясь ими до трех часов утра. Но в самой высокой степени обладала она сложным искусством вести свой салон [6] . Этот талант был независим от всех других ее черт, им обладала бы она, будучи и безобразной, и старой. Я видела, как гостиная ее была наполнена и в то время, когда тяжкая болезнь ее удалила бы людей от всякой другой особы. Многие воображают, что для приема гостей надо только щегольски убрать свои комнаты, кланяться, улыбаясь входящим и выходящим и подавать знак к разговору, который и продолжится весь вечер; это совсем не так. В доме, где принимают таким образом, будет смертельная скука. Приятно же в том доме, где хозяйка — невидимая жрица своего храма. Пусть водворит она у себя совершенную свободу, но пусть эта свобода никогда не переходит в вольность. Надобно, чтобы всякий делал, что ему угодно; а чтобы из этого не вышло чего-нибудь неприличного, хозяйка дома обязана принимать только тех, в ком она уверена и кто не употребит во зло ее доверия. Но чего она должна избегать как бедствия — это собрания в своей гостиной умников. Я видела ужасающие последствия этой ошибки — нельзя выразить их иначе.

Из числа своих друзей по Монпелье мать моя нашла в Париже с особенной радостью графа Перигора с его семейством: он был дядей господина Талейрана и братом архиепископа Реймского. Правитель Лангедока, он к тому же имел голубую ленту, словом, был настоящим знатным господином и в то же время добродетельнейшим, достойнейшим из людей. Взаимная дружба с ним моих родителей окончилась только с жизнью. Дети его, герцогиня Мальи и князь Шале, разделяли чувство отца и доказали это моей матери и после его смерти.