Чтение онлайн

16 июня.

Вторник. С 6 утра до 12 час. дня на озере. В нашем заливе Жорж, Коля «дергают» мотор. Дома сидение у крылечка. Утром у Лютика — печенка! (К счастью, легко). Леночка, Жай полют клумбы, Женя — с коровами, коты бегают, Тобик посиживает — все хозяйствуют вокруг. Солнечно, жаркоюжный ветер. После обеда сон, ответ Вечесловой. С Лютиком — к Янцатам; с дамами на скамейке. (Ложный Любош).

17 июня.

Среда. Лечение живота. Тихость — «дряхлость». Жай «устрояет» плющ. Налаживание поплавочных удочек. К обеду неожиданно Нина с Лютей. В 5 час. мы с Жаем, до 11 часов, на Ипатьевской лодке в заливе и около (окуньки). Тишина, шар заката, серп месяца. Молочно-опаловая земля (поле ржи). Белая ночь.

18 июня.

Четверг. Утром обход участников будущего спуска лодки (Иван, домработницы, Ипатьевы, Пуся с Лютиком, я). На берегу. Живот опять… После обеда дрема. Опять к Ипатьевым: все поливают огород у озера. («Неприкаянность» моя). Вечером они у нас. До них немного, но ярко: «Ромео» Берлиоза.

Можно считать, третий настоящий летний день. Полянки сплошь в цвету: целые колонии темно-алых «дрем», розовые островки бессмертника, белые звездочки поповника, пупочки клевера, ярко-нежные, лиловые группы колокольчиков. Высокая рожь в колосе. Но больше всего — высоких белых зонтичных цветов (?) по канавам и краям дорог, образующих кружевные, пышные белые бордюры вдоль них. Травы высоко поднялись и зацветают бесчисленными метелочками и колосками полевых злаков.

Жаркое солнце; южный и юго-восточный ветер колышет вошедшую в силу листву деревьев и яркие, еще нежные, не потускневшие листья папоротника.

По вечерам в холодеющем воздухе стоит густой «медовый отстой летнего дня»: ароматы трав, цветов, влаги, земли… В олешнике вечерами особый его могучий дух; иногда пахнёт земляной сыростью, точно из векового погреба, порой входишь в полосу ласкового тепла — струю неразвеянного дневного зноя…

Множество щебетов и песенок птичьих в кустах… кукует порой кукушка; уже зацвел и шиповник.

Вечерами и по утрам выпадает обильная, теплая роса… Солнце закатывается за озером раскаленным шаром, а на юге, высоко в бледном небе, бледный, показывается серп молодого месяца.

Сегодня зацвела на припеке гвоздика полевая («часики»). Зацвела также рожь и малина.

19 июня.

Пятница. Утром отмена спуска лодки на воду: не по мне это сейчас. Дома до обеда — выписки из дневников «музыкальные пути» (сводных материалов). После обеда один я — как Илья Ильич Обломов — «Ну неси, неси — не урони».

На Ипатьевской лодке с удочками — на окуней. Волны. Даже и тут как-то устал. Женя-«маленькая», накопав мне червей, уехала в город.

20 июня.

Суббота. Ночью неизвестно как проникшие в дом комары съели всех. Утром их избиение. До обеда продолжение выписок. Лютик у Васильевых, за телятиной. Цветет белый и красный шиповник. После обеда — на раскладушке под березками. Тиша на камне у канавки, Тобка тут же. Лютик и Татка — пасьянсы.

Прошел по летнему дню до первой лужи. Потом у Гоши. Приезд Коли. У него. Письма, «торты».

Благодатный знойный день раннего лета. Зацвела льнянка, цветет крушина. Ликующие в сухом зное, цветущие полянки: цветочки всякие, как разноцветные огоньки на них…

21 июня.

Воскресенье. Ночью опять кошмары. Утром спуск малой лодки. Жарища. Дома — полог и тщетная попытка уснуть. Небо заволокло. Безветрие. Наползает туча. Издали гром. Лютик в лавочку. Обедает у нас Коля Черкасов.

Коля после обеда, как всегда, играл свой обычный репертуар: «Раймонду», «Бориса» и т.д. С особой остротой почему-то зазвучала мне трепетная жизнь образов этой музыки. Белая дама… особое чувство времени сцены под звуки музыки, ее «событий» и их течения. Ярко понялась разница между восприятием искусства как жанра и глубоким в него погружением, когда открывается в нем сокровенная жизнь и цель человеческого духа — стихия образа, единая сущность всех жанров… Множество мыслей: о великих обобщениях самого, конечно, гениального, исконно русского композитора — Мусоргского (например, в «Марше» Самозванца — как звучащая поступь «часов» истории Руси в бескрайности еловых лесов…); еще раз вспомнилась решающая роль в силе впечатления от искусства родственных связей; ясно увиделось, что не только язык словесный поэтому, но и образный, количественно крайне ограничен в возможностях быть «понятым»… и что, следовательно, высказывания искусства — высказывания почти что «для себя» и т.д. Но и другая вспомнилась мысль: люди «хороши» в действии и неприемлемы — в рассуждениях и регламентации действий. В «действии» (например, в непосредственном состоянии слушания музыки) люди, вероятно, способны подсознательно касаться глубин, но никогда почти не способны осознать их и фиксировать их впоследствии. Отсюда невыносимость суждений «публики» о музыке; сами «не ведают», чего коснулись.

Заодно портрет ранней юности — в выражении лица — всегда несет некое «видение» будущей жизненной кульминации, всегда как бы устремлен к ней. Портреты старости, наоборот, как бы устремлены вспять: к той же кульминации, как минувшему. Очень редко, когда портрет молодого лица самоуглублен, а портрет старого человека глядит «вперед».

Когда это бывает, то портрет всегда принадлежит человеку незаурядного Духа.

В 6 час. с Гошей на озеро. Тишина. У «коралловых» островов — окуни. Беловато-голубые сумерки озера.

22 июня.

Понедельник. Из-за комаров встали поздно: в 11 час. Лютик с молоком — к Ипатьевым. Я — бритье, мытье. Туча с юга; дождь; громыхает гром, высокий, по всему высокому небу. Птички щебечут, «теплота». Тихо. Я в 1.30 сел писать. Тиша под пологом. Писал до 4.30. После обеда под пологом с Тишей. Потом с Лютиком к Ипатьевым (съемка пионов, чай на улице, бинокль, Володя и Коля — тарахтят на озере). Тихий, прекрасный вечер. <…>

У нас — чай (самовар), заливное из окуней; сидим почти до двенадцати. Появление в сумерках тропки Коли, издали: «Эва ты юш!» Мы с ним [изображали] «маленьких лебедей». Ему ужин, водочка. После — воспоминания о 1925 годе (язи, подъязки…); легли во втором часу, а с брюхом у меня все плохо: поет, скулит, болит…

23 июня.

Вторник. Встали в 10. Коля запел «лебедей» из «Садко»… Жарко. Копка червей. На озеро; Коля к себе, я — к мал<енькой> лодке (забыл ключ, весла). Часок на Ипатьевском мысу. Кругом гроза. Наползание тучи с севера, внезапный северный ветер, волны, ураган. Срочно на берег. При помощи Вари и Наташи вытащили лодки, выгрузились. Дождя нет; ветер, тучи. Посидел немного с ними в доме, — и домой.

Пришел, отогрелся, полежал в теплой кухне. (Е.И. у керосинки; блики за ходиками; пастушонок обедает). Ветер стих, все заволокло, пошел тихий споркий дождик. Лютик в это время где-то «по моим следам», я — записал эти строчки. Л<ютик> к пяти пришла, сели обедать. После обеда немного дрема. Погода восстановилась: тепло, солнечно, южный ветер. Со спиннингом к лодке, оставленной у Ипатьевых во время бури.

По дороге: зацветает медуница. Густой дух поля цветущей ржи. Пушистые густые полосы; их «спинки», переливы, тени межей.

Коля у Янцатов, уславливается об отъезде. С ним — дальше. С девочками спустили лодки. Коля «торчит», моется на мостках, я ловлю. При нем окунь и щука. [Я] завернул за мыс, до дома (своего залива) вытащил еще 2 щуки. Прицепил лодку — и наверх. М. Ник. под березами готовит букеты ромашек, васильков в город. Валя в это время на машине за Жоржем.

Ожидание (Кл. Давыд., топка плиты, Аня с ромашковым венком, Вася). Появление Коли со свитой (Ипатьевы, Наташа) и букетами пионов. Приезд Вали без Жоржа (нет поездов из Л-да и в Л-д), ему сосиски, мой улов. Общие уютные проводы отъезжающих. Потом каждый в свою сторонку. Очень пахучий (травы! сено!), но сырой и холодный вечер. У нас — пастушонок со своими ужимками и хихиканием. Около двенадцати в постели.

24 июня.

Среда. Ночью в 2 часа появление Жени с Володей и Лилей. Мы с Л<ютиком> обнаружили их утром. Опять роскошный день. Рассказы приключений прибывших. Зашла Нона. Я — дома с 12 до 2 час. просмотрел 1 ч. и половину 2 ч. Пятой симфонии Прокофьева, и до 2.30 — записи дня. Перед обедом за Лютиком, Т., Женей и Лилей на озеро. (Осипенко собирается на ловлю, Сиротинин с уткой.)