Записки об Анне Ахматовой. 1952-1962
Шрифт:
Много у них такого, как же! Не знаю, как у них, а в русской поэзии маловато. А они швыряются: в «Октябре» Храпченко снял «Черную и прочную разлуку», «Вторую годовщину», «И время прочь, и пространство прочь», «Он прав – опять фонарь, аптека»… [200] Какие богатые: могут и без этого обойтись. Впрочем, им что – таким, как Храпченко – они без всего могут (кроме большой зарплаты).
27 сентября 56 …Что еще? В воскресенье звонила мне Анна Андреевна, звала с собою в Переделкино, к Пастернаку. Но я не могла – времени нет, работы по горло – да и плохо я что-то стала переносить многолюдство. Потом, накануне отъезда Анны Андреевны в Ленинград, я встретилась с ней у Наташи Ильиной, и Анна Андреевна рассказала нам о блестящем светском собрании на даче: до обеда Рихтер, после обеда – Юдина, потом читал стихи хозяин.
200
БВ, Седьмая книга.
– Недурно, – сказала я.
– А я там очень устала, – ответила Анна Андреевна. – Мне там было неприятно, тяжко. Устала от непонятности его отношений с женою: «мамочка, мамочка». Если бы эти нежности с Зиной означали разрыв с той, воровкой… так ведь нет же! и ничего не понять… Устала и от богатства. Устала от того, что никак было не догадаться: кто здесь сегодня стучит?
31 декабря 56 Вчера приехала внезапно Анна Андреевна. Позвонила мне. Вот и подарок нежданный к Новому Году. Звала куда-то вместе встречать, но я не пойду. Чувствует она себя хорошо, разговаривает бодрым голосом, но ведь Новый Год – день рубежа, день особенный, и, может быть, оттого я с болью задумалась о будущем и о прошлом. Не всегда так будет: телефонный звонок, берешь трубку – и оттуда, из невидимого пространства, голос Ахматовой. Так обыденно: звонок, теплая трубка в руке, а возле уха – ее слова.
Голос, возвещающий нам, что мы еще не погибли.
От чего или от кого оторвет он меня в последний раз? И как я узнаю, что больше никогда?
Ни на чем последнем не бывает написано: внимание! слушай! помни! в последний раз!
1957
3 января 57 В комнате новые зеленые обои. Зато лестница совсем развалилась. Анна Андреевна дала ей прозванье: «Рим, 11 часов» [201] . В самом деле, не знаешь, куда и ногу поставить.
201
Так назывался фильм, созданный знаменитым итальянским режиссером Джузеппе де Сантисом; один из главных эпизодов – крушение лестницы под тяжестью женщин, стоявших на ступенях в очереди. Фильм вышел на экран в СССР в 1954 году.
Множество новелл. И стихов.
Она обедала в Переделкине у Бориса Леонидовича. Роман его все-таки будет печататься! Слава Богу. В Гослите. Подписан договор. Борис Леонидович объявил Анне Андреевне, что он счастлив – да, да, вообще совершенно счастлив. Во всех отношениях. Опять было очень пышно, очень светски. И опять между ними черная кошка: Анна Андреевна обиделась на Бориса Леонидовича. Мельком, в придаточном предложении, он у нее осведомился: «У вас ведь есть, кажется, такая книга – «Вечер»?»
– А если бы я у него спросила: у вас ведь есть, кажется, такая книга – «Поверх барьеров»? Он раззнакомился бы со мной, перестал кланяться на улице, уверяю вас… Пишет, что «Подорожник» лежал у него на столе накануне войны. А «Подорожник» вышел в 1921… Совсем провалился в себя. Не видит уже никого и ничего119.
Борис Леонидович просил ее принять Ольгу.
– Научите, как быть? Это уже не впервые. Я молчу и притворяюсь оглохшей120.
Долго и с отстоявшейся гневной горечью говорила про какую-то книжку, выпущенную Кембриджским Университетом – о ней, Мандельштаме и Гумилеве. Предполагает, что автор – Шацкий, а написано со слов женщины.
– Безумные похвалы моим стихам, и яд, яд обо мне. Придумано, будто я отсутствую в лирике Гумилева, будто он меня никогда не любил! Но вся его лирика до определенного года, до душевного разрыва, вместе с «Пятистопными ямбами» («Ты, для кого искал я на Леванте») – вся полна мною. Дальше, правда, нету меня… Автор утверждает, что я была совершенно похожа на альтмановский портрет, но сама в этом никогда не признавалась. Такое может изобрести только баба. Альтмановский портрет на сходство и не претендует: явная стилизация, сравните с моими фотографиями того же времени… Я думаю, все это идет от Одоевцевой, которую Николай Степанович во что бы то ни стало хотел сделать поэтом, уговаривал не подражать мне, и она, бедняжка, писала про какое-то толченое стекло, не имея ни на грош поэтического дара.
А об Осипе! Шацкий его трактует как какого-то бульвардье, посетителя кафе – этого мученика! Пишет, что Мандельштам умер в 1945 году. Стыда нет у человека – перепутать такую дату! [202] И провирается: пишет, будто у Мандельштама были веки без ресниц… У Осипа были ресницы пушистые, в полщеки…121
(«И темные ресницы Антиноя», вспомнила я сразу.)
Не успела я подумать о «Поэме», как Анна Андреевна подала мне лист бумаги и карандаш и продиктовала для моего экземпляра новую строфу – строфу о Шаляпине. И еще всякие мелкие замены. Кое-что объяснила [203] . А уж строка «И на гулких дугах мостов» – безусловно утрата. Я спросила: зачем это?
202
О. Мандельштам скончался в лагере 27 декабря 1938 г.
203
Шаляпинская строфа была продиктована так:
И опять тот голос знакомый,Словно эхо горного грома, —Ужас, смерть, прощенье, любовь…Ни на что на земле непохожийОн несется, как вестник Божий,Настигая нас вновь и вновь.Мелкие поправки, продиктованные 2 января 57 г., таковы: «Языком кривым и зеленым» – вместо «прямым» («Решка»); «Третий прожил лишь двадцать лет» – вместо «Третий умер в семнадцать лет» («Решка»); кроме того, к «Решке» поставлен эпиграф из Клюева: «…Жасминный куст, / Где Данте шел и воздух пуст». (Ахматова на свой лад переделала строки из стихотворения «Клеветникам искусства», избранные ею для эпиграфа. У Клюева так: «Ахматова – жасминный куст, / Оббжженный асфальтом серым, / Тропу утратила ль к пещерам, / Где Данте шел, и воздух густ…» – Николай Клюев. Стихотворения. Поэмы. Под редакцией К. Азадовского. М.: Худож. лит., 1991, с. 266.)
– «Мостов» рифмовалось с «крестов», – сказала Анна Андреевна, – «И на старом Волковом Поле / В чаще новых твоих крестов». Между тем, на Волковом кладбище никаких крестов во время блокады не ставили [204] .
В Ленинграде у нее побывал Орлов и взял всю «Поэму». То есть что значит взял? Хочет взять для какого-то Ленинградского альманаха122.
– И Алигер берет шесть стихотворений для выпуска третьего «Литературной Москвы» [205] .
204
Было:
Разлучение наше мнимо:Я с тобою неразлучима,Тень моя на стенах твоих,Отраженье мое в каналах,Звук шагов в Эрмитажных залахРазлучение наше мнимо:И на гулких сводах мостовИ на старом Волковом Поле,Где могу я плакать на волеВ чаще новых твоих крестов.Стало:
Я с тобою неразлучима,Тень моя на стенах твоих,Отраженье мое в каналах,Звук шагов в Эрмитажныхзалах,Где со мною мой друг бродил,И на старом Волковом Поле,Где могу я рыдать на волеНад безмолвьем братскихмогил.(Курсив мой. Замена строк, хоть, на мой взгляд, и огорчительна, но мотивирована, а вот по какой причине, еще до замены целой строки, Ахматова «дуги мостов» заменила «сводами» [1943] – я не понимаю.)
205
Ахматова передала в третий сборник альманаха – на выбор редакции – около десяти стихотворений. Среди них одно из «Реквиема», шесть из «Сожженной тетради», стихи Блоку. Кроме того, дала она еще и два отрывка из «Поэмы без героя» и две элегии, а также несколько переводов с корейского. (Подробнее см. архив «Литературной Москвы» – ЦГАЛИ, ф. 1579.) Какие именно шесть произведений были отобраны редакцией для предполагаемого третьего выпуска – мне неизвестно.
Я спросила, какие?
– Лучше я вам седьмое прочитаю, – ответила Анна Андреевна и прочитала:
Я стихам не матерью —Мачехой была [206] .Я спросила о стихах Заболоцкого в «Литературной Москве» и «Дне Поэзии». Анне Андреевне понравился «Чертополох» и очень не понравилось «Прощание с друзьями»123.
– Оскорблено таинство смерти. Разве можно в такой тональности говорить о погибших124.
206
Прочитала «Застольную» («Под узорной скатерью / Не видать стола…»), напечатанную посмертно – см. «Памяти А. А.», с. 21, а также сб. «Узнают…», с. 233; № 64.
Потом:
– Я только теперь узнала, за что меня терпеть не может Заболоцкий. Ему, видите ли, не нравятся мои стихи! Ну и что же? Можно не любить стихи поэта и любить его самого. Вот Николай Иванович Харджиев, один из моих друзей ближайших, а он не любит моих стихов. Нет, это великая пошлость: не любить человека, если не нравятся его стихи.
(Я утаила, что весьма часто бываю сама повинна в этой великой пошлости.)
Когда я собралась уходить, Анна Андреевна просила посидеть еще и на прощание рассказала две ослепительные новеллы.
– Ее навестила Вера, бывшая горничная Судейкиной. Старушка. Расспрашивала обо всех тогдашних гостях, кто уехал, кто где, кто жив – о мирискусниках – и всех вспомнила, никого не забыла.
– Только меня почему-то приняла за жену Алексея Толстого: «Вы всегда с ним вместе приходили»… Я ее нарочно спросила о Князеве. Она гусара сразу вспомнила, говорит: «Я его по черному ходу впускала…» У меня теперь такое чувство, будто я сама с черного хода побывала в своей Поэме…
2) К ней пришел Кузьмин-Караваев, старик, сосед по Слепневу.