Записки об Анне Ахматовой. 1952-1962
Шрифт:
Она не давала отвечать, она была в бешенстве. Другого слова я не подберу.
– Где там написано, что старухе девяносто лет? А девочке десять? – успела я только спросить.
Ответом был гневный взгляд.
Придя домой, я перечитала «Старую актрису». Ни из чего не следует, что старухе девяносто. Очень может быть, ей семьдесят, а девочке тринадцать. И соль рассуждения заключена здесь вовсе не в женщинах, за которых так обиделась Анна Андреевна (женщин нельзя, мол, подпускать к искусству), а в том, что великий художник не всегда бывает образцом нравственности. Женщина ли, мужчина – а вопрос стоит старый, пушкинский: совместимы ли гений и злодейство, талант и скаредность?
Разве девочка может понять до конца,Почему, поражая нам чувства,Поднимает над миром такие сердцаНеразумная сила искусства! [211]Меня, признаться, в стихах Заболоцкого беспокоит нечто другое. Он, конечно, поэт и, конечно, поэт замечательный. Самобытность его сказалась в «Столбцах» – правда, самобытность, не очень для меня привлекательная, но это не важно134. Потом наступил другой период, и многие его стихи созданы в так называемой «классической традиции». И вот тут какой-то червячок меня гложет. «То флейта слышится, то будто фортепьяно». Поступь Державина, голос Баратынского, интонация Тютчева – и за всеми этими чужими голосами, где-то в самой глуби, нота Олейникова. Не самая ли родная ему? Читаю какое-нибудь великолепнейшее стихотворение и думаю: а может быть, это пародия? Настоящий ли это пафос или ложный? Вспоминаю, например, сразу мне запомнившиеся, его стихи Кирову, – «всерьез» они или «нарочно»?
211
А на поверку вышло, что «Старую актрису» А. А. поняла глубже, чем я, и что спорила я с ней напрасно. Летом 1969 г. Борис Абрамович Слуцкий, в Переделкине, за столом у Корнея Ивановича, коснувшись в разговоре мельком «Старой актрисы» произнес: «Николай Алексеевич полагал, что искусство – не бабье дело».
Эта важность огромных дубов, эта величавость стиха – она явилась откуда-то из не нашего века.
А такие, например, стихи?
Могучий день пришел…130Или:
Суровой осени печален поздний вид…Или:
Так вот она, гармония природы,Так вот они, ночные голоса!Так вот о чем шумят во мраке водыО чем, вздыхая, шепчутся леса!137Кто это написал?
Ахматова тоже работает в классической традиции, но она видоизменяет, продолжает ее, а у Заболоцкого классический стих – это словно слепок с мертвой руки. А иногда, быть может, и пародия.
Когда я читаю подобные стихи Заболоцкого, мне порою вспоминается Олейников, в шутку и всерьез объясняющийся в любви. Идиоткой была бы та дама, которая приняла бы эти объяснения за настоящие, хотя и голос, и слова, и глаза оставались вполне серьезными. В самых своих великолепных стихах Заболоцкий умеет быть неискренним, а то и попросту лгать. Я вела трудную борьбу за напечатание поэмы «Творцы дорог», и выиграла ее, и горжусь этим, но ведь в поэме – ложь138.
Подлинная сила Заболоцкого, на мой взгляд, не в таких строках, важных и пышных, откуда-то из торжеств XVIII века, не в таких:
Угрюмый Север хмурился ревниво,Но с каждым днем все жарче и быстрейНавстречу льдам Берингова проливаНеслась струя тропических морей.Под непрерывный грохот аммонала,Весенними лучами озарен,Уже летел, раскинув опахала,Огромный, как ракета, махаон139.– не в таких, хотя я знаю им цену, и боролась за них… Подлинность Заболоцкого мне слышится как раз в «Старой актрисе», в «Некрасивой девочке», в маленьком «У моря», в любимейших моих «Журавлях»140 (подлинность, сердечность при той же классичности) и, конечно, в «Скворце», хотя тут захлебывающийся от счастья стих безусловно отдает Пастернаком.
И такой на полях кавардак,И такая ручьев околёсица,Что попробуй, покинув чердак,Сломя голову в рощу не броситься!Начинай серенаду, скворец!Сквозь литавры и бубны историиТы – наш первый весенний певецИз березовой консерватории.Открывай представленье, свистун!Запрокинься головкою розовой,Разрывая сияние струнВ самом горле у рощи березовой141.1 0 февраля 57 Век не писала.
Много было работы (35 листов корректуры Ивантер!)142, много суеты и бед (Женю исключили из ВГИКа).
И еще одно событие, вовремя не записанное: меня вызвали в ЗАГС и выдали справку о Митиной «смерти»143. Это, по-видимому, один из первых этапов реабилитации. И странное дело: хотя Митю убили девятнадцать лет тому назад, эта жалкая, лживая, казенная бумажонка потрясла меня заново. Магия написанного слова, что ли? Поворачивающего пласты памяти? Видно и вправду:
Между помнить и вспомнить, други,Расстояние, как от ЛугиДо страны атласных баут.Помнила каждую секунду все девятнадцать лет. И вдруг: вспомнила. Стою во дворе ЗАГСа, читаю бумажонку – и это уже не ЗАГСовский двор, а очередь перед окошечком тюрьмы на Шпалерной. Не память, а явь. Не девятнадцать лет назад, а сейчас. Человек за окошечком, с одутловатым белым лицом ночного палача, отвечает мне «выбыл!» (вместо «расстрелян», согласно инструкции, чтобы бабьего визга поменьше).
Раньше я «помнила», а ЗАГС заставил меня «вспомнить».
Была я у Анны Андреевны. Там нехорошо. Нина Антоновна в командировке, прежняя домработница ушла, целую неделю не было никого, теперь приходит какая-то, но еще не понять, годится ли. Анна Андреевна, к моей великой радости, продолжает записывать свои старые стихи. Прочитала одно, недавно ею найденное, двадцатых годов: «Судьба российского поэта» [212] .
Мне не очень понравилось, а может быть, я не совсем поняла.
212
Я тогда запомнила только эту строку. Впоследствии припомнила начальную строчку: «Так просто можно жизнь покинуть эту». (Непонятную мне.) Впервые стихотворение «Так просто…» опубликовано было уже после смерти Ахматовой, в 1968 году в № 3 воронежского журнала «Подъем».
Долгие годы принято было считать, что стихотворение это вызвано самоубийством Есенина и к нему обращены строчки «Но не дано российскому поэту / Такою светлой смертью умереть» («Узнают…», с. 262; № 65). Ахматова никогда общего убеждения не опровергала. Между тем, во вступительной статье В. Я. Виленкина (к предполагаемому новому изданию Ахматовой в Большой серии Библиотеки Поэта) – в статье, любезно предоставленной мне автором еще до ее напечатания, высказывается предположение о другом адресате – Н. Гумилеве.
Напоминаю, что Сергей Есенин покончил с собою в ночь с 27 на 28 декабря 1925 года. В. Я. Виленкин пишет: «…в ГПБ хранится рукопись П. Н. Лукницкого, верного друга и помощника Ахматовой тех лет, в которой, в частности, говорится, что это стихотворение без всякого посвящения было прочитано ею на вечере в ленинградской Капелле 25 февраля 1925 года. А ахматовский автограф его, подаренный поэту Л. 3. Горнунгу, датирован 24-м апреля 1925 года. Так что есть все основания видеть в посвящении намеренный, вызванный понятными обстоятельствами, камуфляж».
Ей даже воздух тронуть больно.Бровям печали не поднять…– строки из моей поэмы «Отрывки». (См. с. 67 настоящего тома.)
Книжка ее выходит, портрет будет работы Фаворского1433.
Когда я помянула ЗАГС и полученную справку, Анна Андреевна попросила меня рассказать все во всех подробностях. Знакомая мне, сосредоточенная и пытливая скорбь легла на ее лицо. Скорбное выражение – это у нее вглядывание, вслушиванье, и – жалость. Слушает – скорбит – видит – жалеет. «Бровям печали не поднять»*.
– Я помню, как вы тогда пришли, – сказала она. – А мы пили чай. Двадцать лет назад.
Я рассказала ей то, что даже в дневнике, самой себе, мне было сразу рассказать больно. (Теперь легче.)