Чтение онлайн

Такая возможность мне предоставлялась якобы потому, что Лагир высоко ценил мои ратные подвиги в войне и заслуги перед Родиной в мирное время.

Я поблагодарил за признание заслуг, но изменить свои объяснения и согласиться с выводами ревизии о приписках и злоупотреблениях отказался. Не было и уверенности, что предложенный компромисс заслуживает доверия. Скорее всего это была последняя попытка заставить меня капитулировать и признать свою вину.

О разговоре с Бусько я доложил Баврину, который одобрил моё решение и заверил, что на заседании Комитета будет придерживаться мнения коллегии “Минмясомолпрома” БССР по материалам ревизии.

Несмотря на выводы ревизии, “Минмясомолпром” СССР по итогам работы за первый квартал 1978-го года вновь присудил комбинату Переходящее знамя и денежную премию. Возможно Союзное министерство таким образом решило подтвердить, что оценка трудовых заслуг коллектива на протяжении многих лет была заслуженной, а также противопоставить своё отношение к его руководителям, которые подвергались гонениям и преследованиям со стороны правоохранительных органов республики.

Накануне первомайских праздников, вручая награду на торжественном собрании коллектива, заместитель министра Коношенко заверила, что Министерство высоко оценивает трудовой подвиг работников комбината и выразила надежду, что Переходящее знамя Союзного министерства надолго сохранит свою прописку на Могилёвском мясокомбинате.

Мне же она сказала по секрету, что я должен изменить место работы. И чем скорее, тем лучше, ибо вырваться из железных когтей Лагира мне будет всё труднее, а вскоре вовсе окажется невозможным. Любовь Александровна утвеждала, что такого же мнения придерживается и Антонов, который готов предоставить мне работу в одном из областных центров Подмосковья. Она, в частности, предложила Тулу, где требовался генеральный директор объединения мясной промышленности.

Я поблагодарил за доверие, но от перевода на другую работу отказался до того, пока не докажу свою невиновность в предъявленных мне обвинениях.

На Первомайской демонстрации коллективу по-прежнему было представлено место в первой колонне, во главе которой развевались Памятные и Переходящие знамёна, которыми коллектив был награжён за трудовые успехи в восьмой и девятой пятилетке. Наверное, таким образом партийные органы города и области решили подчеркнуть, что их отношение к предприятию осталось прежним.

Однако, поддержка и доверие Союзного министерства и местных партийных органов не пошли нам на пользу. Они озлобили теперь уже не только Лагира, но и Машерова. Он потребовал привлечения меня к партийной ответственности. Не подчиниться воле Первого секретаря ЦК было невозможно. Единственное, что позволил себе Прищепчик, было решение передать вопрос на рассмотрение Октябрьского райкома партии, несмотря на то, что я был кандидатом в члены обкома.

Секретарь райкома Людоговский посоветовал мне принять партийное взыскание, как должное в сложившейся ситуации, ибо сопротивление и возражения могут быть чреваты тяжёлыми последствиями. Бюро райкома, почти без обсуждения, объявило мне строгий выговор. Это было первое взыскание за тридцать лет пребывания в партии. Вывести меня из состава обкома Прищепчик отказался.

После Первомайских праздников мне позвонил Бусъко и вновь предложил представить Комитету народного контроля приказ о наказании конкретных виновников вскрытых недостатков. Я подтвердил свое прежнее отношение к предъявленным обвинениям и услышал в ответ откровенную угрозу:

– Пеняйте тогда на себя!

Вскоре было получено официальное извещение о вызове в Комитет. Кроме меня вызывались заместитель по производству Пискарёва, главный бухгалтер Желовачик и начальник отдела производственно-ветеринарного контроля Борятинский, который был недавно избран председателем группы народного контроля.

По всему чувствовалось, что проект решения не только не будет смягчён, но его возможно даже ужесточат. Об этом мне по секрету сказал Прищепчик. Такой вывод он сделал из разговора с Машеровым накануне нашего отъезда.

На заседание Комитета пошли вместе с Бавриным, который подтвердил, что своего мнения не изменил и советовал нам придерживаться решения Коллегии министерства по материалам ревизии.

Как только мы появились в приёмной КНК, туда явился Бусько и пригласил Баврина в кабинет Лагира. К нам Виталий Иванович больше не вернулся и мы увидели его рядом с председательским столом в зале заседаний Комитета. По его виду и поведению, а также по дружелюбному отношению к нему Лагира, мы поняли, что перед нами уже не тот Баврин. В нашу сторону он старался не смотреть. Его словно подменили.

Слово предоставили Бусько, который зачитал предварительно подготовленную справку, стараясь не пропустить из неё ни одного предложения, слова или цифры. В заключение он внёс предложения из текста уже известного нам проекта постановления.

Казалось, после обвинительной речи представителя Комитета, слово предоставят обвиняемым для объяснений по всем пунктам обвинения, но в обход общепринятого порядка, Лагир внёс предложение выслушать мнение министра.

Баврин, глядя в пол, произнёс короткую и невнятную речь, из которой следовало, что с основными выводами ревизии и предложениями, изложенными в проекте постановления, он согласен.

Выступление министра возымело эффект разорвавшейся бомбы. Оно явилось полной неожиданностью не только для нас, слушавших совсем недавно его заверение о полном согласии с нашими объяснениями и обещание придерживаться решения коллегии министерства по материалам ревизии, но и для большинства членов Комитета, которым была известна его позиция в ходе ревизии и проверки.

Посыпались вопросы членов Комитета:

– Где было все эти годы министерство?

– Выявлялись ли приписки и злоупотребления при ежегодных ревизиях хозяйственно-финансовой деятельности комбината?

– Как могло министерство присуждать предприятию Переходящие знамёна и денежные премии при наличии таких серьёзных нарушений?

Баврин не находил ответы на эти и другие вопросы и был подобен нерадивому студенту на трудном экзамене, но на выручку пришел Лагир, который взял под защиту незадачливого министра, объяснив, что махинации директора были так хитро завуалированы, что ни ревизоры, ни аппарат министерства не могли их вовремя вскрыть. Для этого понадобились девятимесячные усилия большой группы лучших специалистов КРУ Минфина БССР и работников республиканского Комитета народного контроля, чтобы раскрыть клубок злоупотреблений и приписок, допущенных на этом предприятии.

Он предложил оставить в покое министра и послушать лучше самих очковтирателей и расхитителей соцсобственности. Мне дали слово для объяснения, установив десятиминутный регламент. Михаил Иванович заявил, что этого вполне достаточно, чтобы признать свои ошибки и предложить меры, исключающие возможность повторения подобных злоупотреблений.

Трудно передать моё состояние в эти минуты. Вначале пришла мысль отказаться от предоставленного слова, так как поведение министра просто шокировало меня. Ни тогда, ни позже я не мог дать ему какого-либо вразумительного объяснения. Мне было известно, что контролирующие и правоохранительные органы в исключительных случаях могут заставить кого угодно говорить неправду, в том числе признать свою вину в тех прегрешениях, которых и в помине не было. Для этого в их арсенале имелся широкий выбор средств, которые действовали почти безотказно.