Чтение онлайн

Инженер по технической информации Нина Петровна Апенько: “Не понимаю, Виталий Иванович, как могли Вы поверить в надуманные обвинения контролёров и ревизоров. Случилась ужасная ошибка, допущенная либо по незнанию дела, либо с определённой целью. Я тоже пришла сюда со школы. За двадцать лет я многому научилась. Стала инженером и возглавляла многие производственные участки. Такой путь прошли многие на нашем предприятии, включая главного инженера, заместителей директора и главных специалистов. При мне на комбинате произошли перемены, которые можно было себе представить разве только во сне. Ни на одном предприятии отрасли не разработано и не внедрено столько изобретений и рационализаторских предложений. Комбинат по техническому творчеству, как и по производственным показателям, является лучшим в отрасли. Приписками и очковтирательством авторские свидетельства и зарубежные патенты получить невозможно. Своим энтузиазмом директор вдохновлял нас на труд и на подвиги. Мы не только шли за ним на конвейер переработки скота в ночные смены, но включались и в творческий поиск, становились новаторами и рационализаторами. У нас каждый шестой работник участвует в техническом творчестве, а нашему директору присвоено почётное звание “Заслуженный изобретатель БССР”. Подобных примеров в республике больше нет. Такие результаты достигаются только трудом и умом. Ни анонимщики, ни инспекторы-контролёры, ни беспринципные руководители министерства не в сосотоянии очернить такую работу. Одной из причин случившегося стала зависть. Завидовали коллеги-директора, подчинённые и заместители, работники министерства. Они могут позавидовать ему и сегодня в его беде, ибо кто из них может рассчитывать на такую широкую и искреннюю поддержку коллектива, если их постигнет подобное несчастье. У вас нет доказательств нечестности нашего директора. Мы верим ему и никогда не согласимся с несправедливым решением.”

К трибуне один за другим выходили руководители цехов и служб комбината, ветврачи, инженерно-технические работники. Все они требовали отмены необоснованного решения и упрекали министра в беспринципности и непоследовательности. Каждое выступление сопровождалось аплодисментами и возгласами одобрения. Ни один из подготовленных заранее ораторов не осмелился попросить слова, а желающих выступить рабочих и служащих не было конца.

Стремясь как-то изменить обстановку, Баврин предоставил слово заведующей отделом пищевой промышленности обкома партии Лукше. Она сказала, что на собрании мало самокритики, но признала, что обком считает меня честным, скромным и трудолюбивым человеком и заверила, что мне будет предложена другая работа с учётом знаний и способностей. Обещала принять меры для выявления анонимщиков. По её мнению коллектив работал очень хорошо, но ошибки в работе были и нужно выразить благодарность Комитету народного контроля, что он вскрыл недостатки, которые нужно устранять.

Из зала слышны были возгласы недовольства и требования предоставить всем желающим возможность выступить. Министр всё больше терял выдержку и терпение, повышал голос, стучал по столу, но успокоить зал не мог. Когда он предложил прекратить прения, большая половина присутствовавших демонстративно покинули клуб.

В полупустом зале прозвучали заключительные слова Баврина:

– Сколько бы вы здесь не шумели, мы своего решения не изменим. Я доложу ЦК КПБ о ваших просьбах, но заверяю вас, что решение Комитета народного контроля останется в силе.

Как-то рано утром, в начале июля, когда жена ещё спала, а я собирался на работу, раздался стук в дверь нашей квартиры. Это было в начале седьмого. Так рано к нам обычно никто не приходил и мы, естественно, встревожились. На пороге стоял подполковник в милицейской форме и двое незнакомых мужчин в гражданской одежде. Нам было объявлено о предстоящем обыске.

Подполковник представился заместителем начальника отдела по борьбе с хищениями соцсобственности МВД БССР и потребовал выложить на стол деньги, сберегательные книжки и драгоценности. Жена вынула из шкафа оставшуюся от зарплаты наличность и две сберкнижки: одну на моё имя, на сумму две тысячи семьсот рублей (на неё перечислялось авторское вознаграждение от внедрения моих изобретений); другую - на её имя, на сумму две тысячи триста рублей, которой мы постоянно пользовались, и сухо произнесла:

– Драгоценности на мне.

Страж соцсобственности посмотрел на неё с недоверием и строго предупредил об ответственности за сокрытие денег и ценностей.

Начался обыск. Тщательно осмотрели содержимое всех полок шкафов, ящиков столов, антресоли, вывернули карманы пальто и костюмов, ощупали все закоулки в комнатах, кухне и туалете и, когда ничего особенного не обнаружили, потребовали сопроводить их в гараж. Там осмотр производился с особой тщательностью. Опустошили все ящики и бочки в погребе, перебрали коробки с запчастями, проверили содержимое багажника автомобиля (у меня был “Москвич” с ручным управлением, который мне выдали в отделе социального обеспечения, как инвалиду Отечественной войны), обследовали стены, потолок и пол, и, не обнаружив и здесь драгоценностей, возвратились в квартиру для оформления документов о проведенном обыске.

Когда мне вручали постановление об изъятии сберкнижек, раздался телефонный звонок. Трубку поднял подполковник и по тону его разговора было ясно, что говорит он с каким-то большим начальником. Вместо ответов на вопросы он повторял неоднократно: “Есть!”, “Слушаюсь”, “Доложу лично через полчаса”.

Строгого и грозного милицейского начальника как будто подменили. Он стал предельно вежливым, неоднократно спрашивал нет ли у нас обид и извинялся за причинённое беспокойство.

Нам вручили копию акта о проведенном обыске и незванные гости удалились.

Мы ещё долго не могли прийти в себя, оставшись одни в заваленной вещами квартире. Когда я всё же собрался уходить на работу, позвонил Прищепчик и сообщил, что подполковник извинился за допущенное нарушение моей депутатской неприкосновенности, производство обыска без ведома и согласия исполкома и обкома партии.

Легче от этого не стало. Больше того, я понял, что республиканские силовые структуры не посчитаются с формальностями в поиске доказательств моей вины. Началось следствие и нужно было готовиться к худшему.

Прошло ещё несколько недель, а приказа о моём освобождении всё не было. За это время Баврин ни разу не позвонил мне, а его заместители Гончаров и Цыбулько советовали не торопиться, так как все ждут возвращения Машерова, который в это время находился на Кубе во главе партийно-правительственной делегации СССР на праздновании юбилея Кубинской революции. Петру Мироновичу, наверное, не плохо было на Острове Свободы и он пробыл там довольно долго.

Не торопился также с моим освобождением и Антонов. Он обратился с письмом к Машерову о пересмотре решения КНК, которое по-прежнему считал необоснованным и несправедливым. В ЦК КПБ и ЦК КПСС было направлено много коллективных писем от руководителей общественных организаций, специалистов комбината, рабочих и служащих. На них были сотни подписей. От меня это скрывалось и об их содержании я узнал уже позднее, когда шло следствие. Тогда не принято было писать коллективные жалобы, тем более на действия правоохранительных органов. Для тех, кто такие письма подписывал, это было совсем небезопасно. Наивные тогда были люди. Они ещё верили в какую-то правду и демократию.

Должен признаться, что и я тогда ещё сохранял надежду на пересмотр решения и направил полтора десятка жалоб в различные инстанции. Они были довольно пространными, со ссылками на действующие положения, инструкции и нормативные акты. Письма отправлялись заказной почтой с уведомлением о вручении адресату. Я, конечно, не думал, что Брежнев или Машеров станут читать мои письма, но надеялся, что кто-то из их помощников обратит внимание на них, даст им ход, а меня удостоят хотя бы формального ответа о направлении жалобы на рассмотрение.

Почта присылала мне уведомления о доставке писем со штампами канцелярий Президиума Верховного Совета СССР, ЦК КПСС, КНК СССР, ЦК КПБ и других важных организаций. С волнением и надеждой шёл я каждый день к почтовому ящику, но ни на одну из жалоб не получил даже формальной отписки.

Когда я по этому вопросу обратился к Прищепчику, он доверительно мне разъяснил, что обращаться в Москву в моём случае не следует. Принимать решение будет только Машеров и нужно ждать.

В середине июля меня, наконец, вызвали в ЦК КПБ, где заведующий отделом пищевой промышленности в присутствии Баврина объявил мне окончательное решение. ЦК поручило министру подобрать мне новую работу по специальности и с учётом моего опыта. Он также заверил, что не будет возражений и против моего выхода на персональную пенсию. Всё это при условии, если прекратятся жалобы на постановление КНК. Мне показали все коллективные письма и мои жалобы, которые занимали несколько полок вместительного шкафа. Партийный чиновник сухо заявил:

– Все они дальше этого шкафа не уйдут, а вам от них будет только вред.

Я дал обещание не жаловаться больше и уехал в Могилёв дожидаться приказа. Через несколько дней прибыл заместитель министра Цыбулько, который был представителем министерства по приёму и сдаче дел. Моим приемником стал Мигурский. Тот самый Юзик, которого я подобрал в Оршанском ремесленном училище, заставил учиться в средней школе и холодильном институте, провёл по всем ступенькам служебной лестницы от мастера до заместителя генерального директора, и который по “случайному” стечению обстоятельств вышел сухим из воды после всей серии ревизий и проверок, хотя выявленные “нарушения” касались в первую очередь и самым непосредственным образом круга его служебных объязанностей.