Чтение онлайн

– Попали в вилку, - сказал командир батареи. Следующая очередь снарядов разорвалась непосредственно на батарее. Из шести пушек две повреждены.

– Огонь!
– кричит командир батареи.

Артиллеристы снова начинают стрельбу беглым огнем.

– Перейти исключительно на химические!
– следует команда.

Стреляют химическими снарядами.

В блиндаже командира телефонный звонок:

– Говорят с позиции, из Звыжена. Просят прекратить стрельбу химическими снарядами, ветер относит газ в сторону наших окопов.

Еще несколько очередей тяжелыми снарядами со стороны австрийцев по батарее - и на батарее действующими остаются только два орудия.

– На передки!

Спешно подводят стоявших неподалеку в укрытии лошадей, берут орудия на передки и галопом отъезжают на новые позиции примерно в полукилометре. Батарея действует теперь только двумя пушками.

Вернулись в Маркополь. Около штаба встретил идущего прихрамывая, всего в поту Хохлова.

– Контузило меня, - говорит он, обращаясь к нам.

– Где, господин полковник?

– В голову и в ногу, - не разобрав вопроса, отвечает Хохлов.

Командир полка отдал ему распоряжение отправиться на участок Звыжен и в качестве старшего штабного офицера руководить наступлением. Хохлов, не дойдя до позиций, оказался контуженым.

* * *

Я заболел. Поместился в перевязочном отряде у Блюма. В Хокулеовецком лесу спокойно. Отряд надежно укрыт. Пули и снаряды не долетают. Пролежал больше недели.

По настоянию Блюма командир разрешил мне отправиться в трехнедельный отпуск. Еду на родину.

На зимних позициях

Сентябрь 1916 года

Пока я был в отпуске, полк перебросили левее Звыжена километров на десять. Теперь позиция проходит по опушке Хокулеовецкого леса, упираясь правым флангом в селение Манаюв. Штаб полка помещается в деревне Лапушаны. Под штаб занят дом священника и находящаяся рядом с ним школа. Полковые команды, в том числе и моя, разместились по крестьянским хатам.

Осень. Всюду грязь. Лапушаны представляют собой непролазную трясину.

Бывшее на месте теперешних хокулеовецких позиций селение Хокулеовецы снесено, а материал, оставшийся от разрушенных хат, использован на землянки. В каждой землянке устроены небольшие окошки. Стекло добыто в соседних тыловых селениях: вынуты стекла из икон, которых уйма в каждой крестьянской хате.

– Святые подождут, - шутят солдаты.
– Поживут без стекол до окончания войны, а пока пусть нам послужат.

– Святые тоже на оборону работать стали, - поддерживают другие.

Примеру 2-го батальона последовали соседи. В радиусе десяти километров нет ни одной хаты, иконы которой сохранились бы за стеклами.

За дни передышки солдат пропустили через баню, а обмундирование через вошебойки, устройством которых занимается полицейская команда под руководством санитаров доктора Блюма. Для моей команды отведено помещение при штабе полка, а мне выделена комнатка в барском доме.

С утра до вечера ко мне, как к только что прибывшему из отпуска, заходят офицеры с расспросами о настроении в тылу. Чаще других бывает Земляницкий. Это один из ветеранов полка, другие перебиты или устроились в тылу.

В связи с большими потерями кадровых офицеров по приказу верховного главнокомандующего застрявших в тыловых запасных частях офицеров направляют на фронт, а на их место командируются наиболее уставшие и наиболее заслуженные офицеры фронта.

– Жизнь в тылу становится чрезвычайно дорога, - говорю я приходящим ко мне офицерам.
– Десяток яиц в деревне стоит семьдесят копеек, белой муки нет, масла тоже, сахар добывается с трудом. Поговаривают, что в городе скоро перейдут на отпуск хлеба по карточкам. В городе Козельске, где мне пришлось часто бывать, магазины пусты, товаров нет. В поездах множество спекулянтов, разъезжающих из города в город, в одном месте подешевле купить, в другом дороже продать. Население устало от войны, ждет с нетерпением мира. Большие надежды возлагают на Думу, которая должна вскоре собраться. Ругают правительство, говорят, что дело не обходится без измены. Особенно достается Штюрмеру. Много разговоров о Распутине. Он, мол, назначает министров по своему усмотрению. Государь находится под влиянием императрицы, а она под влиянием Распутина. В вагонах можно слышать разговоры, что где-то за кулисами подготовляется заключение сепаратного мира.

– Что ж, и хорошо было бы, - говорят Земляницкий, Боров и другие.
– В тылу скверно, но и у нас не легче. Солдат начинают кормить черт знает чем. Вместо крупы, вермишели и тому подобных продуктов сейчас в изобилии чечевица. Солдат в каком виде ее съест, в том же виде и выпустит. Было несколько случаев в четвертом батальоне, когда солдаты выливали привезенные им обеды на землю, отказываясь от чечевицы. С мясом тоже неладно. Присылаемая солонина часто с душком. Солдаты больше сидят на хлебе и чае плюс картошка, за которой они лазают в деревенские огороды. С фуражом скверно. Лошади еле ноги волочат. Правда, мы сейчас не можем жаловаться на отсутствие снарядов, но зато по обмундированию дело дрянь. Те сапоги, которые теперь получают солдаты, носятся неделю, а потом рассыпаются вдребезги. Вместо суконных гимнастерок - ватные телогрейки. Шинели сплошь из малюскина. А посмотрите, что осталось от офицерского состава. Прапорщиков гонят пачками, и так же пачками они возвращаются обратно ранеными, контужеными, больными. Мало того что они совершенно не обучены, но и абсолютно не развиты. Унтер-офицеры, прошедшие учебную команду или получившие это звание за отличия на фронте, в пять раз стоят выше этих прапорщиков. Пора кончать...

Полк должен занять позицию впереди Манаювского леса.

Ноябрь 1916 года

В двенадцать часов дня 20 ноября над манаювскими позициями, на стыке нашего полка с 9-м, австрийцы открыли сильнейший артиллерийский огонь. Через десять минут связь с 3-м батальоном, занимавшим этот участок, была прервана. Однако восстановлена еще до окончания обстрела.

Обстрел продолжался не более часа, и когда кончился, из батальона поступило неожиданное срочное донесение:

"В 12 часов 15 минут 20 ноября австрийцы открыли ураганный огонь по левому флангу 3-го батальона против участка 12-й роты. Огонь был столь силен, что люди, занимавшие передовую линию окопов, были вынуждены укрыться в землянки. Под прикрытием огня австрийцы произвели атаку на участок 12-й роты, прорвали позицию, прошли в тыл роты, захватили временно командовавшего ротой прапорщика Новоселова, трех телефонистов и два взвода солдат, которых увели с собой. Из-за пересеченной местности своевременной поддержки соседними ротами оказано не было ввиду быстроты, с какой была произведена атака. Кроме пленных австрийцы захватили два пулемета".

Смятению временно командовавшего полком Хохлова не было предела. Он в течение суток не решался сообщить о случившемся в штаб дивизии. Однако скрыть происшедшее невозможно, и Хохлов принужден в мягких тонах донести о произведенной на наши окопы атаке австрийцев и о том, что, "несмотря на упорное сопротивление", 3-й батальон понес потери пленными в таком-то количестве.

В дивизии назначили специальную комиссию для расследования этого случая.

Ввиду отъезда Ущиповского в отпуск мне приходится временно исполнять обязанности начальника саперной команды, и я вынужден направиться на разрушенный участок - восстановить проволочные заграждения.

Подавая ужин, Ларкин, переминаясь с ноги на ногу, заговорил: - Хорошо, Дмитрий Прокофьевич, что Федор Лукьянович в плен попал.

– Чего же хорошего?

– Да как же не хорошо: сиди здесь, мерзни, а в плену, сколько бы война ни продолжалась, наверное живым останется.

– Как сказать, голубчик.

– Что ни говорите, ваше благородие, - перешел Ларкин на официальный тон, - а пленным хорошо живется. Взять хотя бы австрийцев, которые в наших деревнях размещены. Балуются себе с нашими бабами...

– Так и ты, может быть, в плен хочешь?

– Не отказался бы, - чистосердечно признался Ларкин.
– Давеча ко мне заходили двое земляков, в околоток шли, говорили, что в роте жалеют, что не всю в плен взяли.

– Чего же жалеть? Зима наступает, на фронте тихо. До весны-то, я думаю, спокойно можно сидеть.

– Да как же спокойно?.. Ведь каждый день к нашему фельдфебелю Харину сведения присылают из рот об убитых. Нет ни одной ночи, чтобы в роте одного-двух человек не убили. Шестнадцать рот - шестнадцать человек. Это в день, а сколько до весны-то перебьют! Солдаты жалуются, ваше благородие, что кормить стали плохо. Уж больно эта чечевица опостылела.