Чтение онлайн

— Отец Иоанн, — обратился ко мне Юрий Николаевич, — но вы ведь не будете отрицать, что православное богослужение в конечном счете также театральное представление. Оно имеет свой сценарий, актеров-жрецов и хор, правый и левый, как и положено в античном театре.

— Да, храм имеет все внешние атрибуты театра, за исключением самого главного: в нем нет игры. Действо, совершаемое в храме, имеет онтологический характер, оно первично, а наша жизнь вторична по отношению к нему, она — его отражение. Что касается энергии, о которой говорила Надежда Павловна, то храм перенасыщен ею. Она дается даром, в избытке, дается всем. Берите, сколько способны вместить, нет никакой необходимости похищать ее у других.

— Если я правильно понял, — спросил Юрий Николаевич, — вы не приемлете сам принцип игры?

— Я не приемлю игр в храме, игр с Богом. А в принципе это сложный вопрос. Безобидные и радостные игры детей — почему бы нет? Тем более что это самый легкий и эффективный способ постижения трудной науки жизни. И не только дети.... Играют звери, играют ангелы. На самом деле ангелы совсем не такие, как мы их себе представляем. Они наделены тонким чувством юмора, любят шутить.

— Любопытно. У меня такое впечатление, что вы общаетесь с ними ежедневно.

— Конечно. Мы все общаемся с ними ежедневно, только не всегда сознаем это. А мне к тому же приходится общаться с ними и по долгу службы.

— Вы говорите это в шутку или всерьез?

— В каждой шутке есть доля истины.

— Значит, ангелы играют и шутят... Но играют и падшие ангелы...

— Да, играют, только иначе. Они ведут злую, кощунственную игру, строят козни и ловушки, создают губительные миражи. Такую игру я не приемлю.

— Выходит, театр как вид искусства вы не отрицаете?

— Если это высокое искусство, художество, творчество, как можно его отрицать! Ведь наш Господь есть Творец и Художник, а мы созданы по образу и подобию Его.

— Вы говорите: Бог — Творец и Художник. Художник! Но не актер... Актер же скорее тот, другой, кто строит козни и ведет борьбу против Бога. Не так ли?

— Так. Бог действительно не актер. Божественное домостроительство — слишком серьезное дело. Но ведь театр — это не только игра. В нем есть и нечто другое. В основе актерского таланта лежит дар перевоплощения. Это свойство всего живого, оно заложено в нас изначально. И тут есть какая-то великая тайна. Почему одно существо подсознательно хочет уподобиться другому? Может быть, таким образом оно стремится вырваться из своей самости, из леденящего душу космического одиночества? Не гнетет ли нас тоска по идеалу, утерянному в результате грехопадения?

— Возможно, так и есть, отец Иоанн, — вступила в разговор Надежда Павловна, — возможно, генетически в нас заложено свойство или склонность к перевоплощению. Но не нравится мне это слово. Не означает ли оно, по крайней мере этимологически, переселение в другую плоть, не преображение самого себя ( я хорошо запомнила вашу проповедь в праздник Преображения), а вхождение в чужую плоть? В этом есть что-то мерзкое и бесовское. Вы говорили о тоске по идеалу и утерянному образу Божию. Но ведь на сцене нам нередко приходится играть преступников и мерзавцев. И мы, пожалуй, с большим удовольствием перевоплощаемся в них. Не пытаемся ли мы таким образом удовлетворить свои постыдные инстинкты в чужом обличье, не травмируя своего сознания чувством вины?

— Что с тобой сегодня, Надежда?! — с изумлением воскликнул Юрий Николаевич. — Идя сюда, я с содроганием ждал отповеди от отца Иоанна, но не от тебя! Изволь, однако, я отвечу. Да, на сцене порой совершаются преступления, но мнимые, и соучастием в них мы освобождаемся все — и актеры, и зрители — от преступления реального.

— Освобождаемся ли? Или только травим душу, разжигаем инстинкты и побуждаем к преступным деяниям? Не знаю, Юрий Николаевич. Но я твердо знаю одно: происходящее на сцене — не реальная жизнь и мы с вами живем не реальной жизнью, поскольку по-настоящему живем только на сцене. А ведь это противно природе, это извращение. Реальная жизнь — здесь. Правильно сказал отец Иоанн: наша земная жизнь вторична, она — отражение божественной драмы, театр же — отражение отражения. Это в лучшем случае. Но чаще всего мы плодим фантомы. И самое страшное, что эти фантомы начинают жить независимо от нас, вводя людей в соблазн. Та пьеса, которую мы сейчас репетируем, — один из таких фантомов. Я чувствую ее фальшь. Я не могу играть в ней.

— Не горячись, Надежда. Отец Иоанн, я решил поставить эту пьесу, потому что в ней что-то есть. Это не плоская атеистическая поделка. Автор сам учился в семинарии, он знает ее жизнь изнутри. Я никогда не был в лавре, но думаю, что там, как и везде, свои проблемы. Насколько автору удалось раскрыть их — другой вопрос. Поэтому мне очень важно узнать ваше мнение, и я очень просил бы вас посетить одну из репетиций.

— Не знаю, Юрий Николаевич, не обещаю.

— Таким ответом я уже доволен. Честно говоря, мы и на него не рассчитывали. А что касается самой пьесы, то, если абстрагироваться от деталей, она привлекает меня постановкой проблемы, которая, как мне кажется, через несколько лет будет главной для всех нас.

— Что же это за проблема?

— Россия и Бог, интеллигенция и Церковь. И независимо от того, как подходит к ней автор, важно, что он ее поставил.

— Чего же вы ждете от меня?

— Советов и... рекомендаций.

— Не то говорите, Юрий Николаевич, не то, — разочарованно произнесла Надежда Павловна. — Не советы нужны и не рекомендации. Не в деталях дело. Нужна точка отсчета, твердь, на которую опереться можно. Тогда и видно будет, где реальность и где фантом.

18 ноября

С тяжелым чувством я пошел на репетицию. Мне очень не хотелось на нее идти. Не хотелось возвращаться в прошлое. Его интерпретация в пьесе Вадима не вызывала у меня интереса. Время для выяснения с ним отношений давно миновало. И все-таки я пошел на репетицию, пошел ради актеров, которым нужна была «точка отсчета и твердь, на которую опереться можно».

Сарский драматический театр был единственным зданием в городе, которое поддерживалось в образцовом состоянии. Безусловно, особой заботой властей пользовалось здание бывшей городской думы. Но оно многократно перестраивалось, приобрело тяжеловесность сталинского стиля, «украсилось» аляповатой лепниной и гигантским советским гербом. Главное же — в облике бывшей думы появилось что-то казенное, бездушное, потусторонне-зловещее. Дворец начала XIX века уже не воспринимался как памятник архитектуры. Подобно мифической химере, соединив в себе несоединимое, он выглядел пугающим монстром. В отличие от него городской театр сохранился в своей первозданной красоте. Богатые сарские купцы, построившие его в середине прошлого века, не стремились поразить воображение размерами здания. Скромные масштабы провинциального города требовали соответствующих пропорций. Quod licet Jovi not licet bovi. (Что подобает Юпитеру, не подобает быку.) Сарск — не Петербург и не Москва. Не страдая гигантоманией, купцы, однако, не пожалели средств на отделку и украшение театра. Получился маленький шедевр, миниатюрный трехъярусный театр, блистающий позолотой, с удобными красивыми креслами, с великолепной акустикой.

Обосновавшиеся в городской думе новые власти, одержимые страстью разрушения, в данном случае проявили непоследовательность, но в этом была своя элементарная логика: они, видимо, следовали примеру московских вождей. Им нужна была витрина, а в Сарске, кроме Преображенского собора и театра, ни одной достопримечательности не было. Поэтому с завидным упорством каждый год перед началом сезона театр красили и золотили. Это имело, конечно, и идеологическую подоплеку. Как явление дохристианское, языческое, театр мог быть использован для борьбы с влиянием Церкви. Не думаю, однако, что власти предержащие думали столь изощренно. Театр их интересовал, разумеется, не как высокое искусство а как средство примитивной пропаганды. По крайней мере так было до сих пор. Но вот появляется пьеса Вадима, полемизирующая с христианством с позиций не топорного марксизма, а утонченных неоплатонических идей (этого я, во всяком случае, ожидал), и власти дают согласие на ее постановку! Ведь не могла же труппа начать ее репетицию просто так, ни с того ни с сего, только по собственному желанию, без согласования со множеством инстанций. А если те дали согласие, значит, сделали это с умыслом.

Я предчувствовал, что в театре меня ждала западня. Так оно и случилось. Когда я вошел в зал, репетиция уже началась, но Надежда Павловна, произносившая в этот момент на сцене реплику, оборвала ее на полуслове. «Отец Иоанн!» — воскликнула она. Находившиеся на сцене актеры повернулись ко мне, а зрители — их было всего несколько человек — встали. И сразу же я почувствовал легкий озноб, почувствовал еще до того, как увидел ее. Словно разряд электричества ударил меня в затылок и затем, вибрируя, прошел по позвоночнику. Так было и в день нашего знакомства много лет назад. А потом наши взгляды встретились, на один только миг... И за этот миг мы сказали друг другу все, что можно было и что нельзя было выразить словами. В ее взгляде я не увидел упрека, а только щемящую боль и горькое сожаление, что все сложилось в жизни так, а не иначе. Наша встреча десять лет назад не была для нее мимолетным эпизодом, она перевернула всю ее жизнь, так же как и мою. Мы поняли оба, что драма не закончилась, что нынешняя встреча является лишь прологом нового акта трагедии, финал которой будет иным, чем в пьесе Вадима, — он конечно же так ничего и не понял.