Чтение онлайн

Наивно было бы полагать, что мое обращение к властям с письмом Алеши Уварова даст какие-либо результаты. Письмо замусолят и потеряют. Власти (во всяком случае Валентин Кузьмич) наверняка прекрасно осведомлены о том, что творится в секте. Поэтому, приглашая меня в свой вертеп, Владислав Ефимович, собственно говоря, ничем не рисковал. Правда, у меня есть еще одна возможность, которую мои оппоненты, по-видимому, не принимают всерьез. Я могу публично разоблачить преступников. И этот ход скорее всего ни к чему бы не привел (его представили бы как примитивное сведение счетов с конкурентами), если бы не письмо Алеши, о котором они, должно быть, не знают. Предав его гласности, я нанес бы им сокрушительный удар. С чем это связано для меня, лучше не думать. Вряд ли они удержатся от того, чтобы свести со мной счеты.

23 марта

После долгого отсутствия в храме появился Андрей Иванович Корягин.

— На ловца и зверь бежит, — сказал я. — Вы не могли бы помочь мне?

— Я весь в вашем распоряжении.

— Вместе с автомобилем?

— Конечно, ведь это все, что у меня осталось.

— Если не возражаете, поговорим по дороге. Мне нужно съездить в Зюзино и вернуться к вечерней службе.

Мы сели в машину. По дороге Андрей Иванович рассказал мне обо всем, что произошло с ним за последние месяцы.

— Наша встреча, отец Иоанн, бесповоротно изменила мою жизнь. Вы знаете, что я сделал после возвращения из Речицы?

— Вышли из правления Союза писателей.

— Правильно. Ушел со всех постов в писательском министерстве. Отказался от казенной дачи в Переделкине. Перевел свою личную «Ясную Поляну» и квартиру в Москве на имя жены, после чего она тут же оформила со мной развод. Остался я с одним автомобилем, на котором и переехал в Сарский район, но не в свое родное село Речицу, а в деревню, где меня никто не знает, и устроился на работу в школу учителем словесности. Ну как?

— Хорошее начало, Андрей Иванович.

— Вы считаете, что это начало?

— Не сомневаюсь.

— Мне сейчас удивительно легко. Я словно помолодел на двадцать лет. До этого меня мучили головные боли и бессонница. Давление зашкаливало за двести. Одышка мешала подняться по лестнице выше третьего этажа. Куда все подевалось! Я даже стал заглядываться на женщин! Господь подарил мне вторую жизнь, ибо первая уже закончилась, она потеряла смысл и зашла в тупик. Духовно я умер, да и физически, кажется, начал разлагаться. Прогнившая ниточка неизбежно где-нибудь оборвалась бы: инфаркт, инсульт, рак желудка или печени, просто воспаление легких. И вдруг все сначала! Мне дан шанс, не знаю за что. Может быть, по вашим молитвам... Сейчас я решил поработать сельским учителем. Мне нравится работать с детьми. И все же где-то подспудно, в душе остается сокровенная мысль, тайное желание...

— Написать книгу?

— Да, отец Иоанн. Не ведаю еще, о чем она будет и будет ли. Я только молюсь о даровании мне силы духа.

Незаметно мы доехали до Зюзина. Еще издали показалось сводчатое здание собора с остовом центрального купола. Вблизи храм поражал своей монументальностью, и трудно было поверить, что один человек даже с десятком помощников, даже в течение тридцати лет мог воздвигнуть эти капитальные стены.

Около собора находилось несколько дощатых строений. Над одним из них возвышался невысокий шатровый купол с крестом. Здесь размещался действующий храм. Мы направились туда.

Храм был малюсенький, с низкой алтарной перегородкой, но иконы были великолепны. На скамеечке возле солеи сидел старенький священник в сером поношенном подряснике и читал поминальные записки. При моем появлении он встал, окинул меня настороженным взглядом, но потом вдруг сразу успокоился.

Мы поприветствовали друг друга и расцеловались.

— Откуда вы, батюшка? — спросил старичок священник.

— Из Сарска. Настоятель Преображенского собора иеромонах Иоанн.

На лице старичка появилась приветливая улыбка.

— Слышал, слышал... Какими судьбами в наши края?

— Хотел посетить ваш храм, помолиться с вами и исповедаться.

— Неужто лучше и достойнее никого не нашли?

— Да как сказать... Не к отцу же Иннокентию в епархию ехать...

— Да, да, да... Вы правы, конечно. Ну что ж, идемте в алтарь.

Мы вошли в алтарь и приложились к престолу.

— Тесновато у нас, — сказал отец Никита, — но ничего, есть где помолиться. А даст Бог, восстановим собор. Сто лет простоял он. Только попустил Господь за грехи наши разрушить его. Искупать грехи теперь нужно, с самого начала все начинать. Приехал я в Зюзино молодым священником в сороковые годы, сразу после войны. Тогда послабление нам от властей вышло. Говорю: «Хочу собор восстановить». Смотрят, как на сумасшедшего, смеются: «Восстанавливай!» Ну, я и начал восстанавливать. Епископ много помогал. Но вначале я этот временный храм построил, тоже во имя Спаса Нерукотворного. Все иконы из собора, которые спрятать и спасти удалось, люди мне принесли. Здесь только малая часть. Вот восстановим собор, все туда перенесем.

— Сколько же времени для этого нужно?

— Думаю, лет пять — семь. А там как Бог даст. Где ж мне было предвидеть, когда начинались работы, что епископа через два года на новую кафедру переведут, а новый прекратит всякую помощь. Потом, когда снова гонения начались, и этот храм чуть не закрыли. Пришлось тогда сидеть тише воды, ниже травы. Сейчас, слава Богу, полегче. Но диавол хитер, батюшка. Нельзя нам расслабляться. Слышал я о том, что вам претерпевать приходится. Много об этом разговоров идет. Сарск — не Зюзино. Он, может, и кафедрального города поважней. Есть предание у нас, что именно в нем диавол посрамлен будет. Так что, батюшка, крепитесь!

Отец Никита провел нас с Андреем Ивановичем в собор, и я еще раз поразился масштабам его работ. Разве может с этим сравниться то, что сделано мною в Сарске! Настоятель прихода познакомил меня со своим хозяйством: аккуратно сложенный и хорошо укрытый кирпич, лес, запасы цемента, извести, жести и бог знает чего еще, столярная мастерская, бетономешалка. Помимо настоятельского дома здесь же стояли четыре дощатых утепленных домика для паломников, добровольных строителей храма, приезжающих сюда из разных уголков России.

Настало время обеда. Мы прошли в трапезную, располагавшуюся в одном из деревянных домиков. Там, посередине просторной комнаты, стоял длинный стол. За ним уже сидело человек двадцать мужчин и женщин. Были и дети. К трапезе они не приступали — ждали настоятеля. Когда мы вошли, все встали. Отец Никита прочитал молитву и попросил меня благословить трапезу. Обедали молча, как в монастыре. Назначенный чтец за аналоем читал из житий святых.

На стенах трапезной кроме икон висели дореволюционные фотографии Спасского собора и рисунки, изображавшие его интерьер. Фотографии запечатлели различные фазы восстановительных работ и прекрасные просветленные лица людей, восстанавливавших собор.

После обеда отец Никита вынужден был оставить меня — нужно было решить какие-то неотложные хозяйственные вопросы, — а я пошел в храм. Встав на колени в алтаре, я погрузился в безмолвную молитву. Время исчезло, и в удивительном состоянии выхода из окружающей действительности передо мною вдруг предстала сжатая в единое мгновение вся моя жизнь. Я увидел склонившееся надо мной улыбающееся лицо матери и понял, что это видение из младенчества. Потом возникла выжженная солнцем степь. Ветряная мельница. Грунтовая дорога. Я ощутил, как ступаю по ней босыми ногами, обжигая их в раскаленной пыли. Но вот другая картина. Вокруг меня напоенная солнцем вода. Ее золотистая кромка уходит вверх. Состояние невесомости и необычайного спокойствия. Откуда-то, словно из другого мира, доносятся веселые крики и визг детей. И тут страх пронзает меня. Я начинаю делать судорожные движения руками и ногами. И всплываю вверх. Господи, как же давно это было! Мой первый опыт встречи со смертью, оставившей впечатление светлого сияния, невесомости и безмятежности. Чувство тяжести, боль и страх — достояние жизни. Это я понял еще ребенком.