Чтение онлайн

Картины и видения сменяли друг друга, как в калейдоскопе. Вот разноцветными огнями заискрились небесные светила. В стремительном полете небо рассекла блуждающая звезда. На вершине горы в белом жреческом одеянии возникла микроскопическая фигурка Лады. Роковое мгновение встречи с Наташей. Блаженство и отчаяние от невозможности соединения несоединимого. Шум крыльев и оглушительный мерзкий крик взмывших в небо ворон. Лавра и мое пострижение в монахи. Бессонная ночь в Троицком храме. Мерцание лампадок и свечей перед ликами святых и явственно зримое золотистое сияние, исходящее от мощей преподобного Сергия. Еще одна бессонная ночь и первая литургия, совершенная мною в Сарском Преображенском соборе. И вдруг Крест. Некто, Кого распинают на нем. Венец то ли из терновника, то ли из колючей проволоки. Стук молотка, забивающего гвозди в живую плоть. Я, наблюдающий это страшное зрелище со стороны, чувствую пульсирующую боль в ладонях и ступнях. Голова горит. Но неожиданно боль проходит. Жуткое видение исчезает. Ощущение полета и невыразимой радости.

И тут я вернулся к реальности. В алтарь вошел отец Никита. Он с удивлением посмотрел на меня и в нерешительности остановился.

— Что-нибудь случилось? — спросил я.

— Нет, нет, ничего.

— Тогда, может быть, начнем?

— Начнем, батюшка.

Отец Никита прочитал молитвы, и я начал свою исповедь. Я исповедовался за всю жизнь, за все грехи, которые уже отпускались мне, как исповедуются люди, готовые предстать перед Судом Всевышнего. Я каялся в своем грехопадении на острове Ариерон, винил себя за то, что недостаточно любил Христа и, ослепленный сиянием Третьей Ипостаси, не почитал в должной мере Единосущную и Нераздельную Святую Троицу. Господь предостерег меня от падения в бездну, и тем не менее грехи и преступления свято-духовцев лежат на мне. Я говорил о том, как страшно мне решиться на тот единственный шаг, которым я могу искупить свою вину и остановить распространение ереси, не допустить совершения новых жутких преступлений.

— Да, да, да... — говорил отец Никита. Простой деревенский священник, он, должно быть, не понимал всех богословских тонкостей моих рассуждений о троичном догмате, однако твердо знал, что ставить под сомнение единство Троицы нельзя. О ереси святодуховцев он слышал, но, так же как и я, не мог предположить, что они дошли до такого изуверства. Не нужно было убеждать его в том, как важно сдержать распространение этой ереси. Но, как здравомыслящий человек, твердо стоящий на земле, он, конечно, понимал, чем мне это грозит.

— Батюшка, — сказал он, прочитав разрешительные молитвы, — вы умнее и образованнее меня. Что я могу посоветовать? Молиться! Но это ведь и без меня известно. Властию, мне данной от Бога, разрешаю вас от грехов ваших. А в остальном да поможет вам Господь.

27 апреля

Вчера, в канун Вербного воскресенья, в Сарск прибыл архиепископ. Почти всю службу он находился в алтаре — вышел лишь на полиелей. Во время чтения канона мы обменялись с ним несколькими словами.

— Как тут у вас дела?

— Слава Богу, владыка.

— С Валентином Кузьмичом виделись?

— Нет.

— Плохо.

— Не идти же к нему на поклон!

— Нет конечно. Но то, что он сам не проявляет инициативы, дурной признак. Вот что, отец Иоанн, как вы смотрите на то, чтобы завтра нам рукоположить отца Петра во иерея, а его брата Андрея — во диакона?

— Мудрое решение.

— Тогда пишите прошение задним числом и готовьте их. Ответственный момент наступает. Трещит системка! Думаю, развалится сразу, в одно мгновение. Но легче нам не будет, отец Иоанн. Новые проблемы возникнут. Инославие, ереси. Нужны новые кадры священнослужителей, образованные, с высоким интеллектом, не скомпрометировавшие себя компромиссами. Такие, как вы. Необходимо готовиться к созданию школ. Так вот, отец Иоанн, я решил: после Пасхи вы перебираетесь ко мне. Вашего мнения я уже не спрашиваю. Такова моя воля. Здесь вам оставаться небезопасно. Вы нужны Церкви, и мы обязаны сохранить вас.

Поскольку архиепископ заговорил о ересях, я хотел было рассказать ему о святодуховцах и своем решении публично раскрыть совершенное ими преступление, но удержался. Можно было не сомневаться в том, что он запретит мне это сделать.

Сегодня во время литургии архиепископ рукоположил обоих братьев: Петра — во священника, Андрея — во диакона.

30 апреля

Позавчера в Страстной понедельник я рассказал верующим о ереси святодуховцев и зачитал письмо Алеши. Моему рассказу сопутствовало гробовое молчание. Затем тишину храма нарушил гул негодования. Верующие разошлись, возбужденно обсуждая жуткое сообщение. Что-то теперь будет.

Реакция последовала незамедлительно. Часа через три ко мне явился запыхавшийся Юрий Петрович.

— В городе брожение, — заявил он, — распространяются самые невероятные слухи об убийстве мальчика и какойто преступной секте. При этом ссылаются на вас. Вы можете мне объяснить, что произошло?

— Могу.

Пришлось рассказать Юрию Петровичу все от начала до конца, и, по мере того как я рассказывал, лицо его мрачнело.

— Да, дело серьезнее, чем я думал. Главное — Валентин Кузьмич наверняка тут замешан. Нет сомнений, что он имеет в секте своих людей и, вероятно, дергает за веревочки. А может быть, и сам в их радениях участие принимает. Где письмо Алеши? Можно прочитать его?

Я дал ему письмо. Юрий Петрович долго и внимательно читал, потом сказал:

— Страшный, разоблачительный документ! Не отнести ли вам его в прокуратуру?

— Чтобы там его положили под сукно или даже потеряли?

— Это маловероятно.

— Учитывая заинтересованность Валентина Кузьмича?

— Если учитывать его заинтересованность в этом деле, то конечно... Тогда вам нужно хорошо припрятать письмо или отдать на хранение в чьи-нибудь надежные руки. И вообще следует подумать о мерах предосторожности. Я обратил внимание на ваши замки. К ним, по-моему, подходит любой ключ, и гвоздем их открыть ничего не стоит. Хотите я принесу вам настоящие замки, сделанные по спецзаказу?

— Я был бы вам очень признателен.

Через час Юрий Петрович вернулся со спецзамками, которые Василий тут же приспособил к дверям храма и входным воротам.

* * *

Укоряя себя на исповеди в недостаточной любви ко Христу, я, наверно, все-таки преувеличивал. Начиная с минувшего Рождества я ощущаю особую близость к Нему. Во время рождественской службы перед моими глазами почему-то постоянно стояла одна редкая икона греческого письма, на которой только что родившийся Божественный Младенец возлежал в колыбельке, устроенной из камней и напоминающей скорее жертвенник. Как никогда раньше, взволновала меня таинственная связь светлого праздника Рождества Христова со скорбными днями Страстной недели. Я ждал ее с необыкновенным волнением, с предчувствием того, что в эти дни должно произойти нечто исключительно важное для меня, замыкающее еще один цикл моей жизни. Теперь, когда архиепископ объявил мне о своем решении, стало ясно, что настала последняя неделя моего служения в Сарском Преображенском соборе. Не знаю, что будет дальше. Думаю, однако, что прошедший год — вершина, кульминация моей жизни. Выше я уже не поднимусь.

Архиепископ верно говорил о новых проблемах, встающих перед Церковью. Но, кажется, решать их не придется уже ни мне, ни ему. Придут другие люди. Что же касается меня, то я, по-моему, сгорел... Полностью, дотла. Свою миссию я выполнил и могу спокойно оставить храм Петру. На него можно положиться. Он, как скала, которую не сдвинуть с места. Валентину Кузьмичу Петр не по зубам. Медленно, но верно он будет продолжать начатое мною дело.

* * *

Сегодня же замкнулся еще один круг. Поздно вечером ко мне прибежала Наташа, растрепанная, страшная, вся в слезах. Она упала передо мной на колени.

— Отец Иоанн, спаси его!

— Кого?

— Моего сына, Сереженьку, он умирает.

— Что с ним? Ты приглашала врачей?

— Они ничего не знают. Они тут бессильны. Спасти моего мальчика можешь только ты.

— Почему ты так думаешь?

— Тут действует Лада.

— Кто?

— Лада. На Святки я видела сон. Страшный сон! Мне приснилась Лада. В короне, украшенной драгоценными камнями. Но оправа для одного камня в центре короны была пуста. Лицо Лады было искажено от злости. Она кричала и топала ногами. Ей не хватало одного камня в короне, чтобы ее провозгласили царицей духов.