Чтение онлайн

Сгустились сумерки. На сей раз звезд на небе не было видно — ветер нагнал облака, что весьма опечалило моих спутников. Я же был рад этому обстоятельству. Встречаться с Гедеоном и Нориком мне не хотелось. Любопытство уже не мучало меня. Все было ясно.

Мы направились на ночлег к стогам Ария Михайловича. Пожелав всем спокойной ночи, я забрался в свою норку. Лада, по-видимому, последовала моему примеру. Вадим и Наташа продолжали вполголоса беседовать, затем послышалась возня и, как мне показалось, звук пощечины. Потом Вадим, как ни в чем не бывало, стал читать свои стихи. Я не различал слов, но по ритмике и мелодике догадывался какие. Все это мне изрядно надоело. Утомленный, я быстро заснул.

Не знаю, сколько прошло времени — судя по всему, часа два. Я проснулся от прикосновения чьей-то руки. Она гладила меня по щеке. Это казалось непостижимым и невероятным. Я сразу понял, кто рядом со мной. Тонкие, нежные пальцы... У Лады они, вероятно, должны быть другими: сухими, нервными, обжигающими. И потом, Лада, находящая противоестественное самоудовлетворение в общении с призрачным бесплотным духом, вряд ли впала бы в подобное искушение. Впрочем, мысли о Ладе у меня тогда даже и не возникло.

Пальцы Наташи коснулись моих губ, и я прильнул к ним с упоением, позабыв о своих обидах, о Вадиме и обо всем на свете. Наташа накрыла ладонью мой рот, как бы заговорщически призывая меня хранить молчание, а затем проскользнула ко мне в норку.

Впервые в жизни я лежал рядом с девушкой, робко обнимал ее и прикасался к ней руками. В моих новых ощущениях Наташа предстала совсем другой. Она была более миниатюрной и хрупкой, чем казалась. Особенно меня поразила ее тонкая талия. Но неожиданно пышными оказались бедра. И вся она была нежнее и мягче, чем я мог себе представить. Я как будто плавно погружался в нее, и она обволакивала меня своей плотью, как сладостным дурманом.

Мысль о монашестве никогда не приходила мне в голову. Я хотел стать женатым священником и ждал встречи с моей избранницей. В воображении я видел ее в храме, поющей в церковном хоре, или дома, с детьми, но мне трудно было представить сцены интимной жизни. Нельзя сказать, что эта сторона супружеских отношений не занимала меня — наоборот, она манила своей почти космической тайной и обещаниями необыкновенного, полузапретного, сверхзаконного блаженства, но на каком-то иррациональном уровне вызывала и неприятие. И дело тут было не в умозрительном восприятии христианской концепции первородного греха. Помню, в детстве, когда уличные приятели популярно объяснили мне, что такое половой акт, я не поверил им. В моей голове просто не укладывалось, что взрослые люди, матери и отцы семейств, могут предаваться таким «несерьезным», постыдным занятиям. Трудно было допустить, что причиной загадочного возникновения новой жизни является столь примитивный акт. Позднее, однако, у меня возникла потребность в его идеализации и даже мистификации — сознание искало примирения с проснувшимся зовом плоти. В сновидениях меня преследовали соблазнительные женские образы, порой очень неясные, но иногда имевшие облик знакомых мне людей, интимную близость с которыми я посчитал бы смертным грехом. Случалось, что приснившееся мне очаровательное создание оказывалось вдруг гермафродитом, что оставляло чувство ужаса и отвращения. Болезненную брезгливость к самому себе вызывало ощущение нечистоты, связанное с ночными поллюциями.

Таким неоднозначным, мучительно раздвоенным было мое отношение к физической близости с женщиной, близости, которой я одновременно жаждал и страшился. И вот этот момент настал. Рядом со мной был не иллюзорный, ускользающий из рук, расплывающийся женский образ, а живая плоть, жаркая и пульсирующая. Но странное дело! Я не воспринимал происходящее как реальность. Находясь в экстатическом состоянии, я почти не ощущал своего тела, а соприкасающаяся со мной иная плоть казалась мне более иллюзорной, чем фантастические ночные видения. Моя душа, словно отделившаяся от тела, потеряла над ним всякий контроль, и оно существовало теперь как бы само по себе, подчиняясь лишь инстинктам и импульсам, которые исходили от Наташи. Это, вероятно, давало ей ощущение полноты власти, пьянило и возбуждало ее. Судорожными движениями она обнажала мое тело и покрывала его поцелуями.

Неужели это и есть высший, кульминационный момент в жизни человека? Я испытал острое разочарование. И даже самый миг оргазма не вызвал у меня особого трепета и восторга, оставив впечатление чего-то эфемерного и какого-то коварного обмана. А Наташа пришла в исступление. Ее пальцы острыми ногтями впивались в мое тело, словно пытаясь разорвать его. Она застонала, и теперь уже я вынужден был закрывать ее рот ладонью.

Когда все кончилось, Наташа не хотела меня отпускать, физически расслабленного и духовно сломленного. Ее руки и ноги, как сильные, упругие змеи, обвивали меня, и вырваться из их плена не было сил.

* * *

И тут мне внезапно открылся иной облик любви — трагический и устрашающий. Пленившее меня эльфическое создание неожиданно предстало в своей плотоядной, звероподобной сущности. Я понял, что за акт, ведущий к возникновению новой жизни, нужно платить жизнью. Цена жизни — жизнь. Чувство опустошенности и тоски охватило меня. Возникло непреодолимое желание омыться, смыть с себя греховную нечистоту.

Освободившись от объятий Наташи, я покинул свою нору, свое звериное логово.

Уже рассветало. Над озером стелился легкий туман. Воздух был прохладный, и раздеваться не хотелось, но я без колебаний сбросил с себя одежду и вошел в воду. Боже мой, что может быть прекраснее чистой свежей воды! Она очистила, укрепила и воскресила меня. Я выходил из нее другим человеком.

И тут я услышал плеск воды — к пристани приближалась лодка.

— Ну что, поехали? — спросил меня Арий Михайлович.

— Поехали! — не задумываясь, ответил я, и голова закружилась от сладостного чувства освобождения.

Арий Михайлович не задавал мне вопросов. Он был лишь исполнителем, как тот, другой, мифический лодочник, равнодушно перевозящий в страну без возврата тени умерших. Но ведь путь мой сейчас лежал в обратном направлении! Я возвращался! И потому Арий Михайлович порой не без любопытства поглядывал на меня. Вопросы задавать, однако, было не в его компетенции.

А я ликовал, не чувствуя ни малейших угрызений совести ни по отношению к Вадиму, оставленному мною в весьма щекотливом положении, ни по отношению к Наташе-Ариадне, ждущей меня, как в другом тысячелетии — только теперь это сравнение пришло мне в голову — на другом острове другая Ариадна ждала покинувшего ее возлюбленного. Мы причалили к пристани.

— Сейчас подойдет машина, — деловым тоном сообщил мне Арий Михайлович. — На ней только что приехал в лагерь Константин. Она подбросит тебя до станции. Будь здоров.

* * *

На следующий день по прибытии в лавру я отправился на исповедь к отцу Кириллу. По обыкновению он исповедовал в Серафимовском приделе Трапезного храма. Выслушав начало моего рассказа, старец прервал меня:

— Э-э-э... разговор у нас с тобой будет длинный. После службы приходи ко мне в келью.

И в самом деле, исповедь моя затянулась до полуночи.

— Да... — сказал наконец старец, — один, значит, Бог... Саваоф, Зевс, Перун — все едино. Православные и язычники, все скопом... Это почище экуменизма Отдела внешних церковных сношений. А ведь будет так, брат мой. Соорудят в Москве храм единому Богу, только Богу ли... Вот они, новые козни диавола! Не получается открыто против Бога — именами прикроемся — и вроде бы и сатаны уже нет. Великая опасность тут кроется. Многие соблазнятся, особенно ученые люди...