Чтение онлайн

Наби спокойно сидел в ожидании своего 1644го по счету прыжка, поглядывая на манометры кислорода. Вот уже 8000 метров. На этой высоте осенью 1940 года я покидал гондолу субстратостата, в которой мы сейчас находились. Аминтаеву предстояло расстаться с нами несколько выше. Когда высотомер показал 10400 метров, он приподнялся, осмотрел парашют и приборы, дружески кивнул нам и, перевалившись через борт гондолы, нырнул головой вниз. Мы увидели, как он стремительно падал, раскинув для устойчивости ноги.

–  Аминтаев прыгнул! Прекрасно падает!
– сказал я в микрофон.

Фигурка парашютиста становилась все меньше и, наконец, исчезла. Я поглядел на часы: 55 секунд мы наблюдали за свободным падением Аминтаева.

Субстратостат поднялся и уравновесился на высоте 11450 метров. Это была рекордная высота для аэростатов такого объема, как наш.

9800 метров, не открывая парашюта, пролетел отважный спортсмен. Счет послевоенным достижениям парашютного и воздухоплавательного спорта был открыт.

Когда мы встретились в Москве, Наби рассказал о забавном инциденте, которым завершился его прыжок. Снимая парашют после приземления, он вздрогнул от внезапно раздавшегося рядом возгласа:

–  Руки вверх!

Перед ним стоял, будто выросший из-под земли, молодой парень со вскинутым охотничьим ружьем.

–  Руки вверх, говорят!

Аминтаев понял, что его принимают за диверсанта.

«Вот какой у нас народ после войны стал бдительный», - подумал он и сказал:

–  Послушай, друг, убери свою пушку. Дай парашют снять - покажу удостоверение. Я - мастер парашютного спорта.

–  Дойдем до правления колхоза, там и покажешь, - более миролюбиво возразил парень, не опуская, однако, ружья.
– Я не знаю, что ты за мастер. Ну, поворачивайся и прямо марш!

Аминтаеву ничего не оставалось, как подчиниться. И он, посмеиваясь, пошел впереди своего «конвоира»…

Неожиданное появление

Бывают все-таки на этом свете чудеса! Мне позвонила жена Крикуна - Катя и, плача от радости, сказала, что получила письмо от Саши… Я ушам своим не поверил и потребовал, чтобы Катя рассказала все подробно. Но подробностей она не знала сама. Саша писал, что жив-здоров и скоро будет дома.

И вот месяц спустя Саша Крикун, худющий, с запавшими глазами, но живой Сашка сидел со мною за столом и рассказывал все, что с ним случилось.

Более месяца скитался он в окруженном районе, безуспешно пытаясь перейти линию фронта или отыскать партизан. Измученный голодом и холодом, он однажды внезапно наткнулся в лесу на фашистский «секрет». Сбитый с ног ударом приклада, а затем связанный, Саша целую ночь пролежал вниз лицом на земле. Утром его привезли в Смоленск и бросили в идущий на запад эшелон с военнопленными. Пять суток длилась мучительная езда на открытой платформе без крошки хлеба, без глотка воды. На станции Лесная, недалеко от Барановичей, конвойные скомандовали: «Вылезай!» Тех, кто падал от слабости, тут же безжалостно пристреливали.

Спрыгнув с платформы, Крикун пошатнулся и, едва не упав, стал в строй. Он попал в лагерь, где людей кормили лишь «баландой» - гнусным варевом из нечищенного, немытого картофеля и соломы, где умирали от голода, тифа и дизентерии.

К концу ноября в лагере распространился слух, будто немецкая армия взяла Москву. Охранники бросали вверх шапки и кричали: «Москва капут!».

«Брешут!» - сказал товарищам Саша, не подозревая, что его слышит предатель. Когда пленных строили «на баланду», к нему подошли два полицая.

–  Выходи!

Продажные твари потащили Крикуна к коменданту лагеря:

–  Вот комиссар. Агитирует!

–  Комиссар? Еврей?
– набросился комендант.

Сашу начали бить. Пришел зондерфюрер Мюллер. Опять били. Окровавленного с выбитой челюстью бросили в землянку к арестованным пленным.

Утром из землянки вывели пять человек, измученных и худых. Крикун видел, как, издеваясь, на них надели буденновки с красными звездами, сфотографировали и вслед за тем расстреляли.

Вызвав Крикуна, Мюллер приказал, тыча пальцем на его сапоги:

–  Снимай!

Саша сел на землю, снял сапог с правой ноги. С левой никак не мог стащить - она почему-то больше распухла от голода. И это спасло ему жизнь.

На дороге, проходившей рядом, остановилась легковая машина, из которой вышел пожилой офицер. Зондерфюрер подскочил к нему с рапортом. Крикун понял, что он сказал: «Господин старший лейтенант, мы расстреливаем советского комиссара».

Офицер поглядел на Крикуна:

–  Комиссар?

–  Нет.

–  Документы!

У Саши была справка о том, что он младший лейтенант артиллерийского полка. Офицер повертел справку перед глазами.

–  Не стрелять!
– буркнул он и уехал.

Сашу привезли на машине в Барановичскую тюрьму и оставили во дворе в деревянном сарайчике с несколькими арестованными. Сарайчик не имел крыши, а декабрьская ночь была очень холодной. Но едва окоченевшие люди попробовали прыгать, чтобы согреться, как охрана стала стрелять.

Назавтра Крикуна допрашивал с помощью переводчика тот старший лейтенант, который накануне отменил расстрел. Потом его втолкнули в камеру - небольшую темную комнату, где томилось не менее 50 человек. Периодически пленных куда-то поодиночке вызывали. Назад они не возвращались. К марту сорок второго года в камере осталось только шесть заключенных.

Сашу перевели в подвал, в котором содержались советские офицеры. Бесконечно долго, как в кошмарном сне, тянулось время. Ежедневно в подвал являлся полицай и узники расписывались в списке. Он был озаглавлен так: «Список русских военнопленных, кроме жидов и поляков».

На поверках, происходивших во дворе тюрьмы, советских офицеров всегда ставили на левом фланге. Тюремщики не упускали случая поиздеваться над ними. Просто так, развлечения ради, ударяли ногами в пах, били наотмашь по лицу.

Крикун подружился с летчиком-истребителем Сергеем Костяшиным, самолет которого был сбит над территорией, занятой врагами. Костяшин держал себя спокойно и находил силы подбодрить товарищей. Он каким-то образом обзавелся балалайкой и любил потихоньку играть на ней, сидя у входа в подвал. Саша вскоре узнал, что игра служила сигналом, означающим «все спокойно». В глубине подвала, примыкавшего к высокой тюремной стене, имелась маленькая, забитая досками камера. Доски отодвигались, и в камеру проникал один из пленных. С помощью уксусной эссенции он размягчал цемент и вынимал из стены камни. Так день за днем шла подготовка к массовому побегу.