Чтение онлайн

При входе, у ворот больницы, где должен был состояться этот «праздник знаний», я встретился с Боевой Подругой. Настроение у нее было самое решительное, примерно как у матроса Железняка, разгоняющего Государственную Думу: «Мы идем сдавать!»

В самом начале своего рассказа я уже писал о том, что с ней стало после первой части, а тогда показалось – ну просто кремень! «Рука зажата, в руке – граната!»

Вряд ли я бы прошел допинг-контроль перед экзаменом – мне кажется, что на каждый рецептор, который мог привести меня к желанному результату, было оказано соответствующее цели воздействие.

Интересно, что кто-то из экзаменуемых еще мог есть – там стоял стол с кофе, чаем и всякой легкой ерундой. Экзаменующая нас профессура что-то ела и пила – ну да, почему бы ей не попить кофе перед предстоящим кровопитием? До сих пор вид нашей профессуры, пьющей кофе, вызывает у меня в душе состояние смутной тревоги – видимо, сцена профессорского кофе/чаепития намертво в моем подсознании связана с этим экзаменом.

На первой, психотерапевтическо-психиатрической части, где надо было рассказать о проделанной тобой психотерапии, а потом тянуть два билета с вопросами на общепсихиатрические темы и сразу на них отвечать, я попал к двум экзаменаторам – весьма и весьма пожилым людям: мужчине и женщине, старичку и старушке.

Если кто-нибудь помнит фрейдовский «Случай с Анной О.», то у меня тогда возникло ощущение, что передо мной сидит та самая Анна О., сама ставшая психотерапевтом, и задает мне ехидные вопросы. Одетый в пиджак и рубашку с короткими рукавами (на самом первом экзамене я был в «счастливом» галстуке моего приятеля, но уж очень было душно), я вскорости, извинившись, сбросил пиджак – становилось всё жарче и жарче, потому что Анна О. вцепилась в меня сенильной хваткой. А мозги на психостимуляторном запале особо долго работать не могут – после этого запала, наоборот, наступает откат, и, как ни называй этот препарат «препаратом для студентов и стареющих актеров», есть у него недостатки, и немалые. Старушка же вцепилась в меня с вопросом типа «сколько лет длилась Столетняя война», и я размазался и стал цитировать источники: А. считал, что сто два года, а Б. – девяносто восемь. Но ни А, ни Б. Анну О. (назовем так условно моего экзаменатора) не устроили, и перестала она меня терзать, только когда сама гордо ответила, что эта война длилась сто лет, оттого ее и назвали «столетней». А я потратил на эту догадку столько сил!

А вопрос был такой: чем отличается эготерапия от селфтерапии?

Нужный ответ бы таким: в центре эготерапии стоит эго, а в центре селфтерапии – правильно – селф!

А меж тем пришло мне время идти на вторую часть, и меня буквально выволокли от разговорчивой старушки и молчаливого старичка и поволокли по коридору дальше, где блуждала в поисках места экзамена растерянная и пришибленная Боевая Подруга. Впрочем, я и сам наверняка имел диковатый вид.

Пройдя сам психотерапию, я научился расслабляться настолько, что как-то успешно «усыпил» себя в перерыве между экзаменами, чем, мне кажется, слегка потряс окружающую публику: вокруг шум и суета, как внутри пчелиного роя, а посередине всего этого кто-то относительно безмятежно спит.

Но на этот раз мне особо поспать не дали.

Вторая часть экзамена представляла собой беседу с больным, а также ответы по билетам, так же как на предыдущей части, только там были вопросы по психиатрии, а тут – по неврологии.

Как раз накануне я в очередной раз ездил тренироваться проводить такую беседу. Конкретного пациента не было, и тренирующий меня приятель изображал больного сам – надо сказать, очень талантливо. Но случая, который он тогда придумал на ходу, как мы потом оба решили, на экзамене быть не должно. Изобразил он чудовище, наркомана и безумца, к тому же умственно отсталого, которого должны судить за нападение на человека, и он сейчас находится в больнице для экспертизы.

Теперь я позволю себе литературный оборот «сколь же велико было его изумление» – так вот, сколь же велико было мое изумление, когда представленный мне случай оказался идентичным (если не хуже) вчерашней фантазии моего приятеля! Только он изображал мужчину, а передо мной была женщина, умеющая на пальцах считать до пяти – именно столько мужчин, с которыми она находилась в разное время в интимных отношениях, она ударила ножом. Может, умей она считать, скажем, до десяти, случаев было бы и побольше – но тут, как говорится, «что на витрине, то и в магазине»! К тому же она вовсю глотала наркоту, и слышалось ей и виделось, с наркотой и без, достаточно много того, что здоровым видеть и слышать не дано.

Беседа была рассчитана на 45 минут, и многочисленные тренировки уже научили меня чувствовать этот отрезок времени, к концу его постепенно «закругляя» беседу. Но интервьюированную, видимо, сопровождающие забыли забрать. Надо сказать, что заканчивать беседу словами «спасибо большое, я всё спросил» у психотерапевтов считается дурным тоном – пока пациент говорит, надо продолжать беседу. А спрашивать-то уже, по сути, нечего – ею сказано всё, что мне необходимо для предположительного диагноза, плана лечения и прочего. И стал я ее спрашивать о детстве, о братьях и сестрах – практически по второму разу, так как девушка мне уже рассказала, кто из ее многочисленной родни в какой тюрьме сидит и кто в какой психбольнице постоянно лежит. Наконец – спустя час – ее увели, и на меня надвинулся невропатолог. На билет-то я ответил, но с каждым словом ощущение, что остатки разума покидают меня, становилось всё сильнее и сильнее. Вдруг какая-то очень знакомая тень промелькнула в окне первого этажа, на котором шел экзамен, – подруга Машка (не путать с Боевой Подругой!) нашла мою пыточную камеру и незаметно встала за окном сбоку, чтоб слушать мой позор.

«Во всё время разговора он стоял позадь забора».

От вопросов я как-то отбрехался. И тут невропатолог задал мне дополнительный вопрос – представь, говорит, что ты – армейский врач-невропатолог (это я-то, в мои 50 лет!) и пришел к тебе солдат с таким-то набором симптомов – что это, и что с этим делать? Самое интересное, что я сообразил, о чем идет речь, – о болезни Вильсона, связанной с отложением меди в нервной системе! При ней еще специфические кольца на радужной оболочке глаза образуются. Всё это я и выпалил невропатологу.

–

Хорошо! – сказал невропатолог. – А куда ты его дальше направишь?

–

К невропатологу! – ответил я ему, страшно гордый тем, что в конце четвертого часа экзамена могу произнести такое сложное слово.

–

Но ты сам армейский невропатолог!

Так куда?

–

К терапевту, – говорю.– А зачем ему терапевт?

–

Тогда к невропатологу (надо же – опять выговорил!), ах да, я же сам невропатолог!

Тогда – к терапевту!

Словом – я оказался посильнее, чем профессор Плейшнер, и окулиста не выдал! А именно он должен был подтвердить диагноз, увидев характерные зеленые медные кольца на радужной оболочке глаз пациента.

На этом экзамен закончился. Предстояло мучительное ожидание оглашения результатов. В этом ожидании приходилось томиться несколько часов, пока комиссия решала твою судьбу и писала что-то к книге судеб – то бишь в твоем экзаменационном листе. Провалившие меня на любви дамы написали, например, что завалился я оттого, что у меня недостаточно базисных психиатрических знаний и я недостаточно «пообтерся» в психиатрии.

Если кому-нибудь приходилось делать домашний творог способом «отбрасывая на марлю», то он может себе представить, как я ощущал свои мозги – как нечто, отброшенное на марлю и выжатое до последней капли медиатора из каждого рецептора.

Итак, вся группа сдававших, глубоко погруженная в себя, молча сидела на крыльце какого-то флигеля и ждала результатов. Во флигеле заседала экзаменационная комиссия. Для оглашения результата каждого экзаменуемого приглашали во внутрь.

Вдруг у одной из ожидавших случилась истерика – она просто закликушествовала: «Ах миленькай! Ах родненькай!» – и еще что-то, но ее быстро заткнули.

В воздухе носились какие-то слухи – сколько человек прошло, а сколько нет, но вникать в это не было сил.