Чтение онлайн

— Неужели, сами сочинили?! — удивилась пвица… — Какая прелесть! Можно переписать?

Когда Мифасовъ и я собрались хать въ Народный Домъ — къ намъ присталъ и художникъ Крысаковъ:

— Возьмите меня!

— А зачмъ?

— Да вдь вы дете въ Народный Домъ?..

— Ну?

— А я знатокъ народныхъ обычаевъ, врованій и всего, вообще, народнаго быта. Кром того, я знатокъ русскаго языка.

Послднее было безспорно. Стоило только Крысакову встртиться съ извозчикомъ, маляромъ или оборваннымъ мужнчкомъ, собирающимъ на погорльцевъ — Крысаковъ сразу вступалъ съ ними въ разговоръ на самомъ диковинномъ язык:

— Пожалуйте, баринъ, отвезу.

— А ты энто, малый, не завихляешься-то ничего такого, вобче? По обыкности, не объерепенишься?

Извозчикъ съ глубокимъ изумленіемъ прислушивался къ этимъ словамъ;

— Чего-о-о?

— Я говорю: шеломть-то неповадно съ устатку. Дыкъ энто какъ?

— Пожалуйте, баринъ, отвезу, — робко лепеталъ испуганный такими странными словами извозчикъ.

— Коли животина истоманилась, — вско возражалъ Крысаковъ, — то не навараксишь, какъ быть слдъ. Космогонить то вс горазды на подысподъ.

— Должно, нмецъ, — печально бормоталъ ущемленный плохими длами Ванька и гналъ свою лошаденку подальше отъ затйливаго барина.

А Крысаковъ уже подошелъ къ маляру, лниво мажущему кистью парадную дверь, и уже вступилъ съ нимъ въ оживленный разговоръ.

— Выхмарило сегодня на гораздое вёдро.

— Эге, — хладнокровно кивалъ головой маляръ, прилежно занимаясь своимъ дломъ.

— А на вытулкахъ не чемезишься, какъ быть слдъ.

— Эге, — бормоталъ маляръ, стряхивая краску съ кисти на бариновы ботинки.

— То-то. Не талдыкнутъ, дыкъ и гомозишься не съ поскоку.

— Эге.

Потомъ Крысаковъ говорилъ намъ:

— Надо съ народомъ говорить его языкомъ. Только тогда онъ не сожмется передъ тобой и будетъ откровененъ.

Вотъ почему мы взяли съ собой Крысакова.

Я хочу открыть Америку:

— Читатели! Вы вс, въ комъ еще не заглохла жажда настоящей жизни, любовь къ настоящему простому, ясному человку, стремленіе къ искреннему веселью и непосредственной радости — сходите въ Народный Домъ, потолкайтесь въ толп.

— «Дйствительно, открылъ Америку», — подумаетъ кто-нибудь, пожавъ плечами.

Нечего пожимать плечами. Большинство читателей въ Народномъ Дом ни разу не было, и я, какъ новый Колумбъ, уподобивъ читателей — испанцамъ — предлагаю имъ новую только что открытую мною, страну — Народный Домъ.

Всякій испанецъ поблагодаритъ меня, если ему взбредетъ въ голову, на основаніи этихъ строкъ, потолкаться по обширной территоріи Народнаго Дома.

Крысаковъ, по крайней мр, пришелъ въ восторгъ.

— Какой просторъ! Какія милыя славныя лица… Вотъ онъ настоящій русскій народъ. И какое искреннее веселье!

Туть же онъ заговорилъ съ однимъ парнемъ, восхищенно глазвшимъ на измазанныхъ мломъ клоуновъ.

— Энто, стало быть, скоморошество вдругорядь причинно и изничтоженію кручинушки, котора, какъ змя злоехидная, сосетъ-томитъ молодецкую грудь… Взираешь на таку посмху, да и только тряхнешь кудрями.

Дйствительно, у парня на лиц выразилось сильнйшее желаніе тряхнуть кудрями — только не своими, а Крысаковскими.

— Ты чего ко мн привязался, — сказалъ парень очень угрюмо, — я-жъ тебя не трогаю.

— Ничего, ничего, не обижайся, — примирительно сказалъ Мифасовъ, покрутивъ за спиной Крысакова пальцемъ около лба. — Не бойся, милый; онъ добрый.

— Вотъ смотри, что значитъ наметавшійся глазъ, — шепнулъ мн Крысаковъ. — Стоило только поговорить мн съ нимъ дв минуты, какъ я уже знаю, кто онъ такой… Онъ полотеръ!

— Вы полотеръ? — спросилъ Мифасовъ парня.

— Нтъ, — общительно сказалъ парень. — Я газетчикъ. Газетами торгую.

— Но, можетъ быть, вы газетами торгуете просто такъ… изрдка, для удовольствія? — съ нкоторой надеждой спросилъ Крысаковъ.

— Кой чортъ для удовольствія! Съ восьми утра до восьми вечера не очень-то постоишь для удовольствія.

— Ага! Но вы, воятно, все-таки изрдка натираете полы? Такъ, знаете, просто, для практики.

— Да чего-жъ ихъ тереть-то? — удивился парень.

— Ну, просто такъ… У себя въ квартир, а? Паркетъ, а? Знаете, такой… квадратики.

Парень съ сожалніемъ поглядлъ на Крысакова, сочувственно кивнулъ намъ головой и отошелъ.

Ни въ какомъ Луна-Парк не встртишь такого веселья на «чертовомъ колес», какъ въ Народномъ Дом.

Я видлъ катающихся въ Луна-Парк: мрачно, страдальчески сдвинутыя брови, отчаянныя лица людей, которые ршили путемъ катанья на колес порвать нить надовшей жизни, стоны и охи, когда колесо разбросаетъ въ разныя стороны всю эту кучу скучающего человческаго мяса.

Не то въ Народномъ Дом. Прежде всего, здсь на «чертовомъ колес» катаются титаны, выкованные изъ желза. Не успетъ колесо остановиться, какъ на него со всхъ сторонъ, подобно лавин обрушиваются чековческія тла; со всего размаха, съ трескомъ и хрустомъ костей бросается веселящійся русскій народъ на деревянное колесо. Въ одну минуту образуется живая гора изъ перепутавшихся рукъ; ногъ, головъ…

— Вжжж!.. — вертится колесо — и вся эта живая гора, какъ щепки со страшнымъ стукомъ, громомъ и грохотомъ разбрасывается въ разныя стороны.

— Крпко нынче стали людей длать, — задумчиво сказалъ Мифасовъ, глядя на мальчишку, который, сдлавъ двухаршинный прыжокъ и, шлепнувшись животомъ о деревянный полъ, вдругъ завертлся вмст съ колесомъ, вылетлъ на барьеръ, ударился объ него головой и дико захохотал, не обращая вниманія на то, что какой-то рыжій мужикъ топчетъ каблучищемъ сапога его грязную рученку.

Весело, чортъ возьми. И никто ни на кого не обижается.

Наконецъ-то бдный, безправный русскій народъ достигъ идеала своей національной игры: мала куча — крыши нту.

На особой эстрад — танцы. Здсь, въ Народномъ Дом — танцы — священнодйствіе. У всхъ серьезныя, углубленныя и какъ-то внутренно просвтленныя лица.

Кухарки отплясываютъ съ благоговйнымъ выраженіемъ огрубвшаго у плиты лица. Модистки танцуютъ съ опредленнымъ убжденіемъ, что это не шутки, не игрушки, и что громкій голосъ или смхъ — звучалъ бы въ данномъ случа кощунственно.