Чтение онлайн

–  Я думал, кажется мне.

–  Нет, в самом деле - с утра было слышно и вот сейчас… Бои идут. Так что ждать придется недолго.

Между тем начало смеркаться.

–  Ночевать здесь не годится, - сказал Ванюшка.
– У тебя уж и так зуб на зуб не попадает.

Я и в самом деле продрог до костей, поэтому кивнул:

–  Да, тут до утра околеешь.

Ванюшка принялся размышлять вслух:

–  Вести тебя в хату - нельзя, как бы староста Асон не пронюхал. У него, правда, в последнее время поубавилось прыти, особенно после того, как партизаны хлопнули двух таких, как он. Но все равно не утерпит, чтобы не донести на советского летчика. К тому же, того гляди, могут заявиться немцы - лучше не рисковать. Эту ночь переспишь в стогу - там солома сухая, тепло будет.

Он помог мне добраться до небольшого стожка, и я спрятался среди снопов ржаной соломы.

Ночь прошла спокойно.

Стожок стоял в метрах ста от колодца, мимо которого проходила грунтовая дорога. С рассветом по дороге потянулась вереница телег и повозок - все они двигались на запад, до меня доносились русские и немецкие выкрики да громыхание и скрип колес.

Я понял, что мое укрытие слишком ненадежно: понадобится кому-нибудь из проезжающих солома - тут меня и обнаружат. Да и поджечь одиноко стоящий стог могут, или он сам загорится от случайного снаряда. [70]

Ванюшка пришел лишь под вечер, когда опустела дорога. С ним был какой-то мальчишка. Вид у него был испуганный.

–  Это мой дружок, - коротко представил мне его Ванюшка и, повернувшись к товарищу, строго сказал: - Знал бы, что будешь трусить, не взял бы с собой…

–  Я уж начал было беспокоиться, - сказал я, - не идешь и не идешь…

–  Никак нельзя было: немцы отступают, их сейчас в деревне полным-полно… Я тебе хлебца свежего принес, на, поешь… Как стемнеет, пойдем в блиндаж, про который я вчера говорил. А ты, - обернулся он к товарищу, - беги-ка домой.

Когда стемнело, я попробовал встать на ноги - и чуть не взвыл от нестерпимой боли.

–  Придется ползти. Далеко это?

–  Далеко, - грустно подтвердил Ванюшка.

Путь лежал через густой бурьян, и я быстро выбился из сил. Прополз всего метров двести - и повалился на бок:

–  Все! Больше не могу…

–  Тогда вот что, - решительно сказал Ванюшка.
– Оставайся пока здесь, поспи, я приду утречком пораньше.

–  Знобит меня что-то, принеси что-нибудь одеться, - попросил я.

Он сбегал в деревню и принес два овчинных кожуха. Я укрылся ими и заснул.

Утром Ванюшка не пришел. Как рассказал он потом, путь ко мне оказался для него отрезанным: в деревне остановилась большая немецкая часть; отступающие немцы были необычайно возбуждены и озлоблены, всех жителей выгнали из домов, те отсиживались в окопах, только мальчишки шныряли по деревне. Ванюшка боялся даже смотреть за железную дорогу, чтобы ненароком не навести немцев на след.

А немцы между тем шли и ехали по грунтовой дороге. Они скапливались возле колодца, располагались на земле [71] со снедью, которую запивали колодезной водой. Я отчетливо видел их сквозь стебли бурьяна и временами, когда кто-нибудь поворачивал голову в мою сторону, мне казалось, что он не может не видеть меня. Не знаю: то ли не видели, то ли сочли за труп - никто ко мне не сунулся. На всякий случай я держал наготове свой пистолет. Из оставшихся у меня одиннадцати патронов девять предназначались фашистам, два последних - для себя…

Звуки артиллерийской пальбы, доносившиеся с востока, перемежались другими: где-то далеко, но отчетливо стучали пулеметы, раздавались автоматные очереди.

Наступили долгожданные сумерки, а за ними и ночь. Но движение по дороге не прекращалось, слышался шум моторов и скрип телег, по-прежнему раздавались возбужденные немецкие голоса. Потом все звуки как бы отдалились от меня: я впал в забытье. Сквозь сон мне внезапно послышался голос Ванюшки, громко звавшего меня по имени. Я, не открывая глаз, решил, что мне мерещится: не мог Ванюшка так кричать, когда кругом полно немцев…

Но тут же услышал совершенно явственно:

–  Ваня! Да где ты тут? Ваня!-уже с тревогой в голосе взывал Ванюшка.

Я приподнялся на локте, ответил негромко:

–  Тут я. Чего ты разорался?

–  Живой!
– радостно завопил Ванюшка.
– А я уж испугался, что тебя немцы нашли и расстреляли.

–  Да тише ты! Будешь так кричать - найдут…

–  Теперь не найдут! Нету их, в деревне - наши!

Как я не задохнулся от радости! Слова моего юного спасителя вдохнули в меня новые силы, я превозмог боль и встал на ноги. Ванюшка дал мне в руку палку и подставил плечо:

–  Пошли!…

Мы двинулись к деревне. Тут Ванюшка заметил, что я босой.

–  Ваня, а где твои сапоги! [72]

–  Я их, когда в стогу прятался, скинул, там они и остались. Сбегай-ка, брат, принеси.

Ванюшка переворошил солому - сапог не было. Наверное, их утащили немцы, и мы с Ванюшкой порадовались, что я перебрался из стога в бурьян, не то не идти бы нам с ним сейчас по дороге…

А по дороге уже тянулись наши войска: танки, машины, обозы.

Я прикинул, что мне следует добраться до аэродрома в Ельне, а уж там, думаю, ребята перебросят меня самолетом связи на аэродром моего полка. Остановил какую-то повозку, ехавшую в тыл наших войск:

–  Подвези, друг: видишь, совсем идти не могу.

–  А ты кто такой?
– оглядев меня с ног до головы, настороженно спросил возница.

Сказал, кто я такой, Ванюшка подтвердил.

–  Садись, только я недалеко: в расположение артиллерийской части.

Я сел в повозку.

–  Прощай, Ванюшка, век тебя не забуду: спас ты меня. Спасибо.

–  Прощай, Ваня, счастливо тебе… - Он смущенно потоптался, потом нерешительно спросил: - Послушай, может, подаришь мне свой пистолет?

–  Рад бы всею душой, да не могу, - ответил я.
– Не имею права: личное оружие… - Я протянул ему самодельный финский нож с наборной - из разноцветных пластмассовых колец - ручкой: - На, возьми на память. Прощай!…

Возчик хлестнул лошадей, повозка покатилась. Ванюшка стоял на дороге и махал мне вслед, я тоже махал ему и вдруг спохватился, что не спросил, как его фамилия, не узнал и названия деревни. Подосадовал на себя за это, но потом подумал, что вряд ли нам доведется когда-нибудь встретиться: скорее всего мне суждено погибнуть на войне. А сейчас нужно поскорее вернуться в строй и расквитаться с фашистами за мои муки, за страдания Прасковьи [73] и Матрены Васильевны, исковерканное детство замечательного мальчишки, с которым свела меня судьба…

Возвращение

Как ни хотелось мне побыстрее попасть в свой полк, вернуться в него удалось не так-то скоро.

Возница, как и предупреждал, довез меня только до расположения артиллерийской части. Тут я окончательно свалился: невыносимые боли в ступнях не давали покоя ни днем ни ночью, я уже вовсе не мог передвигаться - даже ползком. Артиллеристы доставили меня в полевой эвакогоспиталь, но там, из-за отсутствия лекарств, мне не могли оказать никакой существенной помощи. Положив на носилки, меня погрузили в эшелон - и я оказался в госпитале в Марьиной Роще. Тут наконец-то стал получать лечение и дней через десять смог, хотя и с трудом, передвигаться на костылях. Вскоре меня перевели в один из подмосковных госпиталей. Мучительные боли постепенно отступили, и через какое-то время я уже обходился без костылей. Однако следы тогдашнего заболевания остались на всю жизнь…