Чтение онлайн

Федя по натуре был настоящий клептоман, воровал всегда молча и никогда не пытался выглядеть блатным. Этакий вор-интеллигент, не искавший блатных контактов. Мы расстались, когда его отца перевели на другую работу. В течение всей своей жизни Федор занимался крупными делами, организовывал громкие ограбления. Я слышал, что, убегая от погони, он попал под поезд и погиб.

Был у меня и другой товарищ, настоящий вор, по кличке Осик-Осел, самый лучший вор-рецидивист в Вильнюсе. Он, естественно, был клиентом моего отца, который по-своему любил этого вора, потому что Осик наглядно показывал нам, как он действует. Отец говорил: «Его руки надо целовать. Это – гений». Например, Осик предлагает моему отцу: «Дядя Хона, давайте поборемся». Во время борьбы Осик очищал карманы отца, даже задние, а в конце заявлял: «Вы победили», – и все возвращал.

Когда мне было не более двенадцати лет, Осик-Осел предложил мне поехать с ним на дело. «А что мне нужно делать?» – спросил я. Он ответил, что в автобусе я должен «притирать» по его сигналу. Это означало, пока он будет воровать, я должен прижиматься к жертве, отвлекая от происходящего.

Мы садились в автобус, в котором ехали с базара крестьяне с выручкой. Выглядел я совершенно не по-воровски – в коротких шортиках со шлейками. Я «притирался» к кому было надо, а потом мы выходили, и Осик показывал, сколько украл. Мне очень нравилось это дело, потому что оно приносило полные карманы денег. Осик очень щедро со мной делился, иногда даже поровну, хотя всю работу делал он, а я лишь помогал ему.

Я этим занимался довольно долго, не меньше полугода, но однажды в битком набитом автобусе раздался крик: «Воры!», и Осика поймали в тот момент, когда он у кого-то доставал кошелек с деньгами. Конечно, весь автобус кинулся избивать и его, и меня. У нас забрали все наворованные деньги и на огромной скорости выбросили из автобуса – сначала его, а потом на меньшей скорости и меня. Все мое тело было изодрано, текла кровь, и я понял, что это занятие не для меня. Через четверть часа Осик-Осел, тоже весь избитый и в крови, подошел ко мне и сказал: «Не волнуйся, сейчас еще заработаем».

Было уже довольно поздно, когда мы доплелись до остановки какого-то автобуса. «Как же мы поедем, если денег на билеты нет?» – спросил я. «Не волнуйся», – ответил он. На остановке стояли какие-то люди, Осик стал между ними вертеться, и когда подошел наш автобус, у него уже были деньги. За время поездки он сумел провернуть еще две-три кражи. Мы приехали домой часов в двенадцать. Я зашел в подъезд, а там сидят интеллигентные мальчики, играют в шахматы. У меня даже слезы появились на глазах: они сидят в тепле, чистенькие и аккуратные, передвигают шахматные фигуры е2-е4, а я – усталый, грязный и избитый. С тех пор я больше никогда не занимался притиркой, хотя с Осиком продолжал дружить.

С ним же произошла такая история: в пятьдесят третьем году он срочно полетел в Москву на похороны Сталина. Трудно было понять привязанность Осика к вождю всех народов, но оказалось, что для моего приятеля это был самый базарный день в жизни. Осик вернулся в Вильнюс набитый деньгами и рассказывал, что, когда вся страна плакала, он смеялся: столько денег набрал.

Судьба Осика сложилась довольно печально. С поличным поймать его никогда не удавалось. Полиция много раз провоцировала, подкидывала разные «куклы», но в суде мой отец постоянно с успехом защищал Осика. Блатные подозревали, что Оська-Осел – «мусор», полицейский осведомитель, поскольку иначе он бы не мог столько лет воровать и ни разу не подсесть. Не знаю всех подробностей, но приехали какие-то люди, заманили Осика в лес, где убили его и выкололи глаза. Но мой отец и я сам абсолютно уверены, что никаким осведомителем Осик не был. Он просто был гениальным профессиональным вором и в то же время очень честным человеком.

Мои сверстники, дети образованных, интеллигентных родителей, не занимались теми рискованными делами, на которые шел я. Видимо, их не увлекал тот авантюризм, от которого я испытывал волнение больше, чем от денег. Тем не менее большинство из них воровали у собственных родителей. Я же не помню случая, чтобы у меня возникла хотя бы мысль взять у матери без разрешения даже один рубль. Когда я начал работать и зарабатывать, все отдавал матери, и если мне нужны были деньги, я спрашивал, может ли она мне дать немного из того, что я заработал.

Так я поступал не потому, что был честнее других, а просто мое воспитание категорически не позволяло мне воровать у близких и знакомых. А вот украсть и понести наказание, если поймают, в моих глазах было профессией. Поэтому я никогда не осуждал воров, которые рисковали быть пойманными, побитыми и осужденными. Они воровали у людей, которых не знали. В глазах воров их жертвы были не личностями, а всего лишь объектами кражи.

Я всегда ненавидел и продолжаю ненавидеть людей, которые могут войти в доверие, одолжить деньги и никогда их не отдать. Это – настоящие преступники. Они ничем не рискуют: на них не донесут в полицию, не убьют, потому что они считались друзьями. С их стороны это – настоящая подлость, и, с моей точки зрения, это намного хуже любой кражи.

В нашем доме в Вильнюсе жили знаменитая певица из Оперного театра и их главный танцор. Отец, конечно, с ними дружил и как-то попросил их задействовать меня в театре, чтобы я был чем-то занят, a не бил стекла соседям. И однажды появилась возможность пристроить меня в постановку «Доктор Айболит». В этом детском спектакле обезьянки лечились у доктора от боли в животиках. Мне удалось стать хорошей обезьянкой и даже заработать какие-то деньги (я им в театре так понравился, что меня позже даже заняли и в опере «Борис Годунов»).

Но как-то в «Докторе Айболите» я переиграл: в роли одной из самых активных обезьянок нужно было кататься от боли по полу. Уже несколько раз опускался и поднимался занавес, и должна уже была появиться другая декорация, но мне так понравились аплодисменты, что я все продолжал кататься. И вот в очередной раз опустился занавес, на сцену выскочил рабочий-литовец и запиздячил мне в ребро так, что я начал еще больше корчиться, но теперь уже от настоящей боли. Овации усилились, но боль не утихла.

Литовец чуть не сломал мне ребро. Он знал, что я еврей, и с удовольствием нанес такой антисемитский удар по самой активной обезьянке. После этого я покончил со своим актерством, никому не пожаловавшись.

У меня были ключи от двери служебного входа в театр, что давало мне возможность тайком проводить моих друзей на любой спектакль. Я решил воспользоваться этим ключом, чтобы отомстить за тот подлый удар. Кто-то достал мне отходы с меховой фабрики, какую-то пыль. Мы с друзьями проникали в театр через заднюю дверь и сбрасывали эту пыль с балкона в набитый публикой партер. Через полчаса люди не просто покидали театр, а убегали, чихая и кашляя. Короче, я опустошал театр, a зрители требовали возврата платы за билет. Нанесенный мне удар в ребро обошелся этому театру довольно дорого.

Но я оставил в этом театре память о себе, отпечатав свои имя и фамилию на ступеньке его лестницы. Произошло это так. Когда немцы строили Оперный театр, я на мокром цементе между ступеньками нацарапал: «Театр Абы Рачкаускаса». Надпись получилась корявой, поскольку я еще не очень хорошо умел писать, но держалась многие, многие годы. И, уже будучи взрослым человеком, студентом, я привозил друзей в Вильнюс и говорил, что это мой театр. Потом, после какой-то реставрации эта надпись исчезла.