Записки ящикового еврея. Книга третья. Киев. В ящике
Шрифт:
Третий комплексный отдел (впоследствии отдел 13) возглавил О. М. Алещенко, подвинув (по особой договоренности) Ф. Ф. Павленко, ставшего на какой-то период его заместителем.
В 1964 году, в год моего прихода, институт достиг относительной зрелости. Перестройка и перетряска закончились, в институте (вместе с опытным заводом) работало более 2,5 тысяч человек. Текучка была большая – увольнялось больше половины (иногда две трети) от числа вновь принятых. Правда, касалось это больше работяг. С квартирами в институте было туго. С зарплатами тоже не очень, но лучше, чем в других министерствах (пока еще комитетах), не принадлежавших к «девятке». Институт пробивался от второй категории к первой. Зависело это, не в последнюю очередь, от численности работающих. Механизм экстенсивного развития в СССР был запущен давно. Под каждую новую проблему выбивалась новые рабочиеместа. При этом старые задачи и численность никто не снимал.
Вообще-то в институте было всего три комплексных отдела. Чтобы не путать 1-й комплексный с «настоящим» первым, в котором хранилась вся секретная документация (а перед праздниками сдавались все пишущие машинки), комплексным отделам, а затем и всем остальным, прибавили десятичный разряд – они стали 11-м, 12-м, 13-м. Одно время существовал и самый экзотический 10-й (арктический) отдел, о котором в «50 годах» «скромно» умалчивается.
"Настоящий" первый вместе с «режимом» и охраной считал себя самым важным в институте. Формировался он из жен и близких действующих и отставных офицеров КГБ, работали там и несколько проштрафившихся (как правило, за аморалку) офицеров, переведенных в запас или резерв.
К вопросу, «которого не было»
Прошло пару месяцев в ящике, и я попал в ситуацию эпиграфа. Произошло это в большой комнате лаборатории 32 с «фреской» Леонардо да Винчи, нарисованной Лёпой Половинкой на торцевой стене. От двери до окна перед столами было свободное пространство, на котором иногда спонтанно зацеплялись несколько человек для трепа. Я сидел в третьем ряду столов, стоящих, насколько помнится, в два-три ряда и грыз гранит науки, переплетенный в отчеты с грифом «секретно». Треп слышал как фон, его не фиксируя, но, видимо, отсекая фильтром с задержкой. Разговор вел Валентин Твердохлеб, [32] чем-то манерой поведения напоминавший Тарапуньку. Он был несколько странным малым, скорее раздолбаем, нередко попадавшим в какие-то переплеты, иногда двусмысленные, но не терявшим при этом уверенности в себе и своих возможностях. Вдруг наступила тишина. И у меня медленно проявился конец фразы: …если бы они решили задачу уничтожения до конца, не пришлось бы сейчас возиться с евреями. Выплыло и начало фразы: да, не всегда немцы работают хорошо: вот если бы они…
32
То, что Валентин с придурью, было известно. Например, во время какого-то совещания у Алещенко (у него в кабинете стоял тогда единственный в отделе городской телефон, по которому по личным делам звонили только в редких случаях), однажды позвали Валентина. Он стоял, переминаясь с ноги на ногу и, прикрывая рукой микрофон, спрашивал: «Валя? – нет. Галя? – нет. Может ты, Олеся? – нет. Ну, скажи, кто». Наконец, Алещенко цыкнул на Валентина и тот испарился. Но видимо, Олег знал, кого терпел. Через какое-то время после очередного провала в работе Твердохлеб уволился по собственному желанию. Через небольшое время оказалось, что он – главный инженер фабрики (цеха) музыкальных инструментов на улице Жилянской (родоначальницы «Маяка» и НИИ Мануильского). Потом он как-то проявился в защитниках всего истинно украинского.
Если бы я стоял близко, то одним мордобоем дело бы не ограничилось – покалечил бы. А так я даже не успел вскочить с места – Твердохлеба вывели в коридор и он на пару дней исчез. Оставшиеся двое ребят заговорили о каких-то срочных делах, и ушли тоже. Я сидел, тупо глядя в отчет, и не знал, что делать. Все сделали вид, что ничего не случилось и неизвестно, что они скажут, если я подниму шум.
Против меня лично Валентин вроде бы ничего не имел, даже не знаю, знал ли он, что я «причастен». Может быть, мне действительно послышалось?
Посоветоваться было не с кем. В. Л. Кошембар отсутствовал. И я сдался – тоже сделал вид, что ничего не было. Дело еще в том, что евреев, известных мне, ни в отделе, ни в институте тогда не было. Чистоту рядов блюли. И по анкетам все было в порядке – институт оставался юденфрай. Да, имелись некоторые с подозрительными фамилиями и отчествами, но самый известный пример – конструктор Садовый Иван Абрамович являлся чистокровным украинцем. Не вылезал в ту пору из командировок Вадим Юхновский из лаборатории 33, тоже Абрамович, но судя по дальнейшему карьерному взлету с документами у него все было в порядке. Хотя такие, как я, являлись нежелательным элементом, но в статистику, по-видимому, не входили, хотя отделы кадров и руководство за это все-таки как-то отвечали. (Известен донос на И. В. Кудрявцева, директора НИИ «Квант», «окружившего себя евреями», имевший последствия для работников «Кванта» – в начальниках отделов евреев не осталось ни одного).
«Инвалиды пятой группы», лучше сказать «пятой графы» делились на ступени, соответствующие принятым в СССР группам инвалидности. Первая ступень (евреи по отцу и матери, достаточно было и по паспорту [33] ) соответствовала первой группе настоящей инвалидности. Инвалидам первой группы в СССР работать не разрешалось, и они получали довольно приличную пенсию (1100 дореформенных рублей в 1952 году). Соответствующей первой ступени пятой графы в ящиках работать не разрешалось, они должны были подолгу искать работу в других, не престижных отраслях народного хозяйства, и никакая зарплата им не гарантировалась.
33
Случались курьезы, когда человек, не имеющий еврейских родителей, записывался в евреи – и вкушал всю жизнь плоды сталинского интернационализма и дружбы народов.
Вторая группа инвалидности по здоровью имела ограничения по работе (если не работали, то пенсия составляла 900 рублей). Она соотносилась со второй ступенью инвалидов пятой графы – евреями по отцу, русскими или украинцами по паспорту, но с выраженными фамилиями или отчествами (ограниченная возможность работы в ящиках). Эта возможность зависела от позиции директора и его отношений с «режимом», блюдущим державные интересы, как он их понимал. Третьей группе инвалидности соответствовала третья ступень – евреи по матери, особенно без выраженных внешних признаков – у них ограничений было меньше. Была еще и четвертая ступень, не имеющая соответствия с несуществующей четвертой группой инвалидности – «евреи по жене». [34] У них ограничения сказывались при назначении на высокие должности или награждении высокими орденами и званиями.
34
Были и случаи инвалидов четвертой ступени по мужу. Гнатюк, знаменитый певец и директор киевской оперы, откровенно сказал одной заслуженной певице, что она до тех пор не получит никаких званий, пока не разведется со своим жидовским мужем (доктором наук, по фамилии и паспорту украинцем). Это уже соответствует пятой ступени.
Инвалидом пятой ступени был О.М. Алещенко. У его жены Веты, в девичестве Кузиной, дочери капитана первого ранга ВМФ, мама была еврейкой.
Инвалидом четвертой ступени – по жене – был В.И. Глазьев, не говоря уже о В.И. Тертышном, который был еще до женитьбы инвалидом третьей ступени – по маме.
Наследники Сталина – советские идеологи дружбы народов перещеголяли творцов гитлеровских Нюрнбергских законов. Хотя существуют разные мнения, но в рейхе, по данным [Бер], формальных ограничений для людей, соответствующих пятой «еврейской» ступени, не предусматривалось. (Мишлинг даже первой степени, не исповедующий иудаизм и состоящий в браке с арийкой или арийцем, пользовался преимуществами арийцев, следовательно, его (ее) супруг(а) от ограничений освобождались).
Совсем уж экзотической была пятая ступень – когда один из родителей жены или мужа претендента на работу был евреем, хотя в ее (его) паспорте следов этого не было. Недаром в киевском «Арсенале» с меня потребовали предъявить шесть паспортов.
Состояние юденфрай в нашем ящике объяснялось тем, что он был создан недавно и на него ограничения на инвалидов пятой графы действовали в полной мере. В более старых организациях, таких, как ленинградский «Морфизприбор» и киевский «Квант», их присутствие было заметно. Объяснялось это тем, что те, кто уже работал, согласно тому же решению Политбюро, по которому инвалиды пятой графы («лица, национальность которых совпадала с основной национальностью буржуазных государств» [35] ) на работу не принимались, но увольнению они также не подлежали. Их рекомендовалось убирать с руководящих постов. Сначала это касалось заместителей министров, потом директоров и главных инженеров, затем, с каждой новой волной государственного антисемитизма, вызванной победами Израиля в арабо-израильских войнах, дошло до главных конструкторов и начальников отделов, а кое-где (например, Киевский радиозавод) и до начальников секторов (лабораторий).
35
Израиль в то время по содержанию был скорее социалисти-ческим государством, во всяком случае, намного более социаль-ным, чем СССР.
Через пару лет после снятия Хрущева (не знаю, вследствие ли этого) положение в нашей фирме начало меняться. Не знаю, связано ли это было с острой потребностью в кадрах в связи с новыми ОКР, принятыми по Постановлениям ЦК КПСС и Совмина. В их обеспечение, как говорили, неявно разрешалось принимать определенное число евреев. С началом «Роси» в 13-м отделе появился Миша Барах, потом – Володя Прицкер и Илья Перельман, [36] не говоря уже о «Бронзе» и не числящимися евреями Саше Бундалевским (вторая ступень) и Саше Суворове (третья).
36
Перельман работал в Таганроге в КБ завода «Прибой», начальником одной из самых важных лабораторий – внедрения изделий в серию. Никакого желания переезжать в Киев у него не было. Но у его жены родители жили в Киеве в Музейном переулке, возле музея Украинского искусства. Когда кто-то из родителей жены умер, она решила переехать в Киев – не хотела терять квартиру. А Илья Семенович – жену. В Киеве на работу не брали – «по блату» кто-то «устраивал» его в наш экспериментальный цех мастером. Начальник 10 ГУ Свиридов был в Таганроге и Перельмана надоумили подойти к нему с бумагой о переводе. Свиридов Перельмана знал и на заявлении написал «Устроить согласно квалификации». Киселев игнорировать указание не мог, но сказал свою обычную фразу: «Здесь сидит портной Мойша – е*ут – напротив», показывая на директорский кабинет. Тут о появлении Перельмана узнала Надя Хоменко, потом Лепа Половинко и Коля Якубов. Он был их учителем в деле доводки аппаратуры до серийного производства. Лепа и Коля убедили Алещенко повесить на себя и эту ношу, обещая большой выигрыш. По словам И.С., без его подписи, которую он ставил карандашом в пустой графе на кальке, конструкторы документацию от 13 отдела не брали. В Таганроге проблем с освоением документации стало гораздо меньше.
О том, что Виталий Иванович Тертышный тоже причастен, я тогда и не догадывался (как и он до сих пор про Эдика Филиппова). Да если бы «инвалиды» и были, то говорить об «этом» среди них было как-то не принято. Да и повода не было. До следующего раза. Зато непричастные этим вопросом интересовались. Однажды, когда старшего военпреда ВВС Шепелева не оказалось на месте, я остался в коридоре, отойдя от двери его кабинета, чтобы не торчать под ней. Из-за соседней с его кабинетом полуоткрытой двери, услышал заинтересованное чтение сотрудниками Шепелева [37] нашей ящиковой телефонной книжки: «так, кроме Бараха вот еще Перельман, Бундалевскийч, Рогозовский, да и Тертышный, хотя и Виталийч Иванович, но тоже аид. Так, в 12 отделе меньше – Майхровский, наверное, Цеккерт, там еще есть Пинсон, но в книжке его нет».
37
Шепелев по виду был человеком интеллигентным. Его однофамилец или родственник А.Л. Шепелев – известный авиационный генерал, главный инженер 17 воздушной армии во время войны. Командующим армии был Судец, ставший позже маршалом и командующим ПВО страны.
Через пятьдесят лет я посетил «родные пенаты», сидел в садике перед «ящиком» с бывшими коллегами. Встречался и с «неящиковыми» приятелями. Удивило меня то, что даже «чистые», (неящиковые) евреи настоящими евреями себя не считали. «Ну, какие мы евреи – идиша, не говоря уже об иврите, не знали, воспитаны в русской культуре, живем на Украине». Некоторые «ящиковые» просили не упоминать об их еврействе третьей степени, хотя они уже давно на пенсии. Может быть, что-то в анкетах писали не так, и до сих пор боятся?