Чтение онлайн

В Петергофе отпраздновали Петров день. Дан был бал в зале маленького Петровского дворца Монплезира, который велел построить Петр Великий, а ужинать должны были на открытом воздухе вокруг фонтана в маленьком саду Монплезира. Столы были уже поставлены и даже накрыты, когда сильный дождь расстроил это празднество; столы и кушанья унесли в обе низкие галереи Монплезира и сели ужинать за эти столы, причем скатерти и салфетки были пропитаны водой; также соуса и жаркое плавали в воде. Приблизительно то же случилось в прошедшем году в Ревеле во время пребывания там императрицы; она велела накрыть большой стол в саду Екатериненталя, где всё эстонское дворянство обоего пола должно было иметь честь поужинать с ее величеством и со всем двором; к концу ужина сильный дождь затушил свечи и выгнал нас из-за стола.

Из Петергофа мы переехали в Ораниенбаум. Дом здешний был тогда в довольно разрушенном состоянии, но всё же мы его занимали, и даже императрица приехала верхом с нами и с двумя послами, австрийским и английским. Первый был тот самый Бретлах, о котором я уже говорила, а второй милорд Гиндфорс – из него первый, с помощью графа Бестужева, сделал совершенного пьяницу; впрочем, это был человек со здравым смыслом, каковы обыкновенно все англичане, хотя все они оригиналы; этот был шотландец. Ее величество, поужинавши в Ораниенбауме, возвратилась ночевать в Петергоф; оба посла и граф Бестужев провели ночь в Ораниенбауме, пообедали на следующий день у нас и после полудня отправились в город.

Мы оставались в Ораниенбауме дней десять, великий князь занялся собаками, а я бегала с ружьем на плече по лесам и долам; иногда я давала нести свое ружье пажу, который меня сопровождал. В числе этих последних был тогда Иван Иванович Шувалов; я вечно его находила в передней с книгой в руке, я тоже любила читать и вследствие этого его заметила; на охоте я иногда с ним разговаривала. Этот юноша показался мне умным и с большим желанием учиться; я его укрепила в этой склонности, которая была и у меня, и не раз предсказывала ему, что он пробьет себе дорогу, если будет продолжать приобретать знания. Он также иногда жаловался на одиночество, в каком оставляли его родные; ему было тогда восемнадцать лет, он был очень недурен лицом, очень услужлив, очень вежлив, очень внимателен и казался от природы очень кроткого нрава. Он внушал мне участие, и я с похвалой отозвалась о нем его родным, всё любимцам императрицы; это привязало его ко мне – он узнал, что я ему желала добра. Они стали обращать на него больше внимания; кроме того, он был очень беден. В своем счастьи, которое наступило очень быстро, он долго был благодарен мне за то, что я первая его отличила, и из лести говорил мне сам и поручал сказать мне, что я была тут первым двигателем.

Еще в Ораниенбауме он стал ухаживать за княжной Анной Гагариной, которую я очень любила в то время; через год он дошел в этой привязанности до желания жениться на ней. Он бросился к ногам своих родных, чтобы получить их согласие, но последние и слышать об этом не захотели; не знаю толком почему, так как в то время эта партия была бы счастьем для него. Княжна Гагарина, кроме того, что имела много ума, имела свыше тысячи душ крестьян. Кажется, большая разница лет между ними содействовала сопротивлению родных; ему было тогда, вероятно, лет восемнадцать, а ей по крайней мере на десяток больше. Однако я никогда не узнала точно причины их отказа.

Из Ораниенбаума мы возвратились в Петергоф. Тут однажды вечером великому князю вздумалось поиграть в жмурки в моей комнате с моими горничными и его камердинерами. Поднялась очень продолжительная возня.

Чоглокова явилась смутить веселье и положила конец этой забаве столько же невинной, сколько шумной; она всех выбранила и всем присутствующим пригрозила гневом императрицы. Крузе получила нахлобучку, как и остальные; она пыталась объяснить, что не из-за чего было грозить гневом ее величества. Вся компания выжидала, за кем останется поле сражения; но Крузе была побеждена и ей пригрозили, что она будет удалена, как и все прочие, которые в этом ожидании с большой грустью приняли решение идти спать. Можно было бы сказать, что самым сладостным удовольствием для Чоглоковой была возможность бранить и говорить всем неприятности. Это удовольствие удваивалось, когда она бывала беременной, а как только она разрешалась, она вновь становилась прежней. Мы только и видали ее или беременной, или рожавшей с 1746 года до смерти ее мужа, последовавшей в 1754 году.

Вернувшись в город в Летний дворец, великий князь и Крузе стали опять играть в куклы в моей постели. Однажды вечером, когда их игра была в самом разгаре, мы услыхали стук в двери моей спальни, которая была заперта на ключ в два оборота. Крузе спросила, кто там, и услышала грозный голос Чоглоковой, приказывающий ей открыть. Она задрожала от страха, как бы не была обнаружена затея с игрушками – вся постель была ими усеяна. От двери одним прыжком очутилась она у кровати, но мы с великим князем спрятали покамест как можно больше игрушек под одеяло; Крузе поторопилась сделать то же с остальными и пошла открыть дверь. Чоглокова вошла не без ворчанья на то, что заставили ее ждать, и пожелала узнать тому причину. Крузе, всегда наготове, когда нужно было соврать, сказала ей, что ходила за ключом в свою комнату. Затем Чоглокова пожелала узнать, отчего это мы в постели и не спим; тут ответ был короток: великий князь ей сказал, что это потому, что ему не хочется спать. Сделав еще несколько подобных вопросов, Чоглокова удалилась, не найдя, за что уцепиться, и не объясняя причин своего появления. По всей вероятности, она пронюхала что-нибудь об игрушках и хотела накрыть Крузе с поличным, последняя не поддалась – она увидела, в чем было дело.

Несколько дней спустя один из дворецких, большой приятель Крузе, кушанья которого великий князь очень любил, был уволен совершенно зря; это сильно огорчило их обоих.

В начале осени мы получили приказание перейти в Зимний дворец. Ставши по необходимости неразлучными, мы с великим князем составили маленький проект, как провести зиму, и было решено в нашем комитете проводить большую часть времени в одной из комнат на моей половине, откуда был красивый вид и где до тех пор мы помещали свои образа. Половину образов, покрывавших все четыре стены, должно было сложить в кладовую, чтобы дать место канапе, стоявшему раньше в моей уборной. Две другие стены оставались нетронутыми и покрытыми образами. Тут великий князь хотел пилить на скрипке или глядеть в окно, а я – читать книгу или заниматься рукоделием. Казалось, этот проект не мог послужить предметом для какого-либо возражения ввиду его крайней невинности. Вследствие этого я приказала своему камердинеру Тимофею Евреинову устроить в Зимнем дворце комнату сообразно с этим.

Не знаю, для чего он пошел к Чоглоковой сообщить данные мною приказания; ибо, если бы он промолчал, дело, я думаю, прошло бы без сопротивления. Но потому ли, что он не смел дотронуться до мебели в моей комнате без нее, или по болтливости, но она узнала от него об этом распоряжении.

Она пришла ко мне и сказала, что императрица не позволит мне перемещать канапе и эти образа, которые я разместила прошлой зимой без ведома императрицы, и что размещение настолько же глупо, насколько дерзко. Я ответила ей, что удивлена, что она обеспокоила ее величество из-за перестановки какого-то канапе, и что я полагала, что о таких пустяках не стоило ей сообщать. На этот раз я, против обыкновения молчать и уступать, резко ответила Чоглоковой, и разговор у нас стал очень жарким; я думала, что на моей стороне справедливость, но Чоглокова чувствовала, что сила на ее стороне, и несмотря на всё, что я могла сказать или привести, пришлось повиноваться.

Не знаю, была ли недовольна мною императрица в этом случае, но мне казалось, что она всегда мною недовольна, так как бывало очень редко, что она делала мне честь вступить в разговор. Впрочем, хоть и жили мы в одном доме и наши покои соприкасались как в Зимнем, так и в Летнем дворце, мы не видали ее по целым месяцам, а часто и более. Мы не смели без зова явиться в ее покои, а нас почти никогда не звали. Нас часто бранили от имени ее величества за такие пустяки, относительно которых нельзя было и подозревать, что они могут рассердить императрицу. Она для этого посылала к нам не одних Чоглоковых, но часто бывало, что она гоняла к нам горничную, выездного или кого-нибудь в этом роде передать нам не только чрезвычайно неприятные вещи, но даже резкости, равносильные грубейшим оскорблениям. В то же время невозможно было быть более осторожной, нежели я была в глубине души, чтобы не нарушить должное ее величеству почтение и послушание.

Великий князь был несколько менее сговорчив, однако он тогда был еще очень послушен, но исполнял всё с неудовольствием и против желания; я буду иметь случай говорить об этом впоследствии. Его ребячество и болтливость и тогда уже ему сильно вредили и лишали его уважения людей самых благонамеренных. Я решилась откровенно поговорить с ним об этом, но была плохо принята им и он объявил мне, что не желает моих наставлений – достаточно уже надоели ему наставления других. Может быть, я неумело взялась высказать ему столь великие истины, но ему глубоко внушили, чтоб он не позволял жене управлять собой, и это его заставляло быть настороже против всего разумного, что я могла ему сказать. Он тогда лишь следовал моему совету, когда требовала того крайняя необходимость и когда он находился в беде. Впрочем, я должна согласиться, что ввиду крайней разницы наших характеров мнения или советы, какие я могла ему дать, вовсе не соответствовали ни его взглядам, ни характеру и вследствие этого почти никогда не приходились по вкусу.

Если б я была на его месте, то, мне кажется, со мной не смели бы обращаться так, как с ним обращались; с одной стороны, я постаралась бы не давать этому повода, а с другой – отвечала бы более последовательно и решительно, чем он это делал.

Осенью того же года была свадьба графа Лестока с девицей Марией Менгден, фрейлиной императрицы. По приказанию ее величества я отвезла невесту в своей карете в лютеранскую церковь, где они были обвенчаны, и оттуда я привезла ее обратно ко двору. За два года до того так же был обвенчан граф Сивере. Обыкновенно свадьбы фрейлин приберегались к Масленице, и многие Масленицы прошли без особых развлечений, кроме этих свадеб, не только скучных по сопровождавшим их церемониям, но даже очень утомительных, так как продолжались они два дня сряду до поздней ночи. Кроме того, молодым они стоили так дорого, что часто поглощали всё приданое молодой и, для начала хозяйства, вводили обе стороны в долги.