Чтение онлайн

Для русских было крайне необходимо и важно отбросить эту роту. Действительно, она непосредственно угрожала их пути отступления, занимая командное положение на расстоянии короткого выстрела по отношению к дороге, по которой уже отступала русская артиллерия. Кроме того, рота эта была ближе к Хаматону, чем сами отступавшие войска. Соответственно этому главные силы русского арьергарда приняли меры, чтобы отбросить 5-ю роту и задержать противника, непосредственно угрожавшего тылу.

В 3 ч. дня появился генерал Ватанабэ с 1-м батальоном 4-го гвардейского полка и принял на себя командование отрядом. Несколько минут ранее 4 ч. дня он приказал 30-му полку энергично атаковать фронт противника, а 10-й роте и 4-му гвардейскому полку обойти русский правый фланг. Этот обход увенчался успехом, и русский правый фланг отступил через узкую долину. С мучительным трудом вскарабкались русские на длинный, обнаженный и острый как бритва хребет возвышенности, где и заняли позицию. Я употребил выражение с мучительным трудом обдуманно, потому что я сам взбирался на этот холм, причем мне, ничем не стесняемому, пришлось ползти на руках и коленях по 45-градусному скату, усеянному к тому же отдельными кремнями и осколками скал, дававшими ноге плохой упор.

Теперь было уже слишком поздно, чтобы спасти русскую артиллерию. Русская же пехота могла еще благополучно отступить, если бы этому не помешало героическое самопожертвование 5-й роты 24-го японского полка.

Превосходящие силы русских находились против ее левого фланга и были от него на расстоянии 300 ярдов, а немного севернее дороги они были даже в 200 ярдах. Капитан, командир роты, был вскоре убит, а за ним той же участи подвергся его субалтерн. Половина роты перебита и переранена, патроны были на исходе. Несмотря на все это, рота стойко держалась и отбивала русских. К 4 ч. 30 мин. дня обстановка складывалась таким образом: русский левый фланг и центр оставались еще на своих прежних позициях. Небольшой отряд отделился от крайнего левого фланга и повел атаку на левый фланг 5-й роты 24-го полка. Русский правый фланг был отброшен назад к вершине длинного, острого как бритва холма. 10-я и 12-я японские роты могли стрелять через узкую долину в тыл русского левого фланга. Русские выдерживали этот огонь только несколько минут. Под этим огнем, а также давлением с фронта они отступили со всей линии вдоль восточного холма и спустились в долину между этим холмом и другим, похожим на бритву. Атаковавшие японцы немедленно же овладели хребтом возвышенности, очищенной русскими. Как раз в это время, т. е. к 4 ч. 40 мин. дня, остальная часть 24-го полка, часть горных орудий и людей 12-й дивизии появились на поле сражения, чтобы поддержать 5-ю роту. Это было очень кстати. Они подоспели как раз вовремя, чтобы отбросить 300 русских, двинувшихся уже в штыки на поколебленные остатки 5-й роты.

Редко в современные войны войска находятся в таком крайне безнадежном положении, как эти несчастные русские к 4 ч. 45 мин. дня. Даже пользуясь превосходной картой генерала Ватанабэ, не побывав лично на местности, трудно создать себе ясное представление об этой беспомощности. Западный холм, или холм-бритва, как я уже упоминал, был крайне крут, со скатами под углом в 45°. Он не имел абсолютно никаких закрытий и возвышался на 450 футов над долиной, через которую пролегала дорога. Долина эта представляла собой абсолютную плоскость, где даже мыши трудно спрятаться. Восточный холм, с которого русских только что сбросили, был в 550 футов высотой и также очень крут. Закрытий на нем тоже не было. Потрясенные, но неустрашимые остатки 5-й роты 24-го полка все еще преграждали выход из ловушки и каждое мгновение получали подкрепление орудиями и пехотой от 12-й дивизии. Раз русские были уже сброшены в эту западню, казалось, что с ними уже покончено, и генерал Ватанабэ со штабом думал, что бой уже кончился.

В самом широком месте долина достигала только 800 ярдов. Орудия, повозки и пехота, наполнявшие долину, были в самом беспомощном смятении, и японцы занимали по отношению к ним такое же командное положение, какое занимает в театре галерея над партером. Однако, несмотря на все это, вечная слава русским: они отказывались сдаться, и в то время, когда некоторые из них старались вырыть себе закрытия, другие пытались уйти через северную вершину холма-бритвы. Эти последние были все перебиты. Японский офицер говорил мне, что ему противно было смотреть на избиение этих несчастных. Они могли только очень-очень медленно подниматься вверх по крутому скату, а их поражали из сотен ружей с вершины высокого холма, что к востоку от дороги. Каждому охотнику противно стрелять по дичи при таких условиях, а по отношению к своим ближним нет другого выбора, как или брать в плен, или же убивать… Русские орудия стреляли по всем направлениям и храбро поддерживали огонь, но выстрелы их становились все реже и реже по мере того, как прислуга ложилась у орудий. Ружейный огонь тоже стихал понемногу, но так как русские продолжали окапываться, то нужно было с ними покончить. Поэтому генерал Ватанабэ приказал 10-й роте 4-го гвардейского полка пойти в штыки. В это время взвился белый флаг.

Я хотел бы знать: удалось ли мне мое повествование настолько, чтобы сделать дальнейшие комментарии излишними? Недостаток места не позволяет мне дополнить мои воспоминания. Однако трудно удержаться, чтобы не повторить уже сделанного предположения: что бы случилось, если бы русские убрали свою артиллерию в самом начале к высоким холмам в тылу? Там они были бы вне выстрела японской артиллерии, а дальнобойность их позволила бы забросать достаточным количеством шрапнелей как берега р. Ялу и р. Айхо, так и промежуточные острова. Русская артиллерия могла бы даже и не скрывать своих позиций и не прибегать к стрельбе по невидимой цели. Комбинацией этого последнего способа стрельбы и прицельного огня русские могли бы продольно обстреливать линию р. Айхо и принести большую пользу своей родине, несмотря на численное превосходство японской артиллерии. Это удалось бы особенно тогда, если бы орудия были не только скрытно расположены, но разбиты подивизионно. Чтобы нанести вред противнику, наиболее существенное условие — видеть его. Капитан одной из японских гаубичных батарей говорил мне, что за все время артиллерийской борьбы 30 апреля русские не имели ни малейшего представления о том, где он находился. Ни один снаряд не упал ближе 300 ярдов к японским гаубицам, и поэтому стрельба производилась ими так же спокойно, как на учебном поле. Стрельба эта была совершенно так же точна. Я насчитал на одном участке размером в 15 и 14 ярдов, где расположена была русская батарея, восемь воронок от снарядов большой взрывчатой силы.

Еще раз повторю, припомнив расположение русской артиллерии 30 апреля, что если бы генеральный штаб в Петербурге тщательно изучил тактику артиллерии, имеющей дело со значительно превосходящим по числу противником, например тактику буров, то русским батареям удалось бы легче выйти из того ужасного положения, в которое они были поставлены. Одним из самых первых уроков, вынесенных нами из Южно-Африканской войны, был тот, что если в начале артиллерийской дуэли ясно сознается подавляющее численное превосходство противника, то нужно немедленно убрать с позиции артиллерию из неравного боя прежде, чем она будет в положении hors de combat, т. е. непригодна к действию. Если же орудия почему-либо увезти нельзя, то, по крайней мере, следует поставить прислугу за укрытия, пока не пронесется ураган. Крайне редко случается, чтобы находящееся в действии орудие было настолько серьезно повреждено неприятельским снарядом, чтобы из него нельзя было стрелять. Можно подвергнуть батарею самому жестокому огню даже сильно взрывчатыми снарядами и быть уверенным, что батарея эта нисколько не пострадает после получасовой бомбардировки. Я признаю, что учить людей прибегать к закрытиям и оставлять орудия на произвол судьбы до некоторой степени опасно; людям, находящимся в пылу сражения, трудно судить, когда именно им следует прибегнуть к этой мере, и раз она будет разрешена в принципе, то они могут воспользоваться ей совсем не вовремя. Но все-таки будет не трудно разъяснить людям, что их прячут не для спасения их жизни, а только с единственной целью сохранить ее, чтобы пожертвовать ею в необходимую минуту с большим вредом для противника. Долг артиллерии поддерживать огнем атакующую пехоту и защищать ее своим огнем, когда она атакована.

Артиллерия не должна продолжать слишком долго борьбу с неприятельской артиллерией только для поддержания своей части, рискуя таким образом ослабить себя к той минуте, когда она должна властно вмешаться в борьбу пехоты. Американцы, достигшие высокой степени искусства в гражданскую войну, дали миру превосходный пример. Так, при Геттисбурге (Gettysburg) 2 июля 1863 г., во время атаки Кладбищенского Холма (Gemetery Hill), Гент (Hunt), начальник федеральной артиллерии, убрал с позиции свои орудия, убедившись в превосходстве сил противника. Конфедераты решили, что он разбит, и послали в атаку на холм свежую знаменитую Виргинскую бригаду Пикетта. Орудия вдруг появились вновь, как бы забыв опасность в такую решительную минуту, и бригада была уничтожена.

Я привел этот пример как первый, пришедший мне на память. Но нет ничего нового под луной, и можно найти еще более подходящий пример того, как численно уступающая противнику артиллерия избегает артиллерийской дуэли, сохраняя свои силы для действий против атакующей пехоты противника. Припомним, как генерал Ли употреблял свою артиллерию, обороняясь в сражении при Фредериксбурге… Если бы русские артиллеристы 30 апреля увидели через десять минут, что дальнейшая борьба бесполезна, то они могли бы разрушить весь план японцев, состоявший в полном уничтожении их артиллерии. Русские были бы в состоянии угадать намерения противника и в течение ночи могли или занять новые позиции в тылу, чтобы жестоко наказать японцев при их переправе через р. Айхо и прикрыть отступление своих войск, или же совсем оставить поле сражения, выйдя из пределов преследования. Но оставаться на поле сражения в состоянии бездействия было самым неудачным решением.

Действия пехоты, так же как и артиллерии, были слишком односторонни, чтобы дать какие-нибудь данные для военной критики. То обстоятельство, что 40 000 человек форсировали переправу, оборонявшуюся только 6000, способно скорее отвлечь внимание от ошибок обороняющегося. Действительно, успех японцев казался неизбежным, как бы искусны ни были распоряжения и тактика русских. Бросающийся в глаза профиль окопов русской пехоты, пожалуй, был самой грубой из всех ошибок. Артиллерии не приходилось и мечтать о лучшей цели. Только полное прикрытие головы стрелка могло возместить этот недостаток русских окопов. Невозможно строго судить русских за это упущение, потому что вообще нигде на континенте не учат солдат, что устройство бойниц есть наиболее важное усовершенствование полевых окопов.

Я всегда держусь того убеждения, что бойницы удваивают значение всякого закрытия и все, чему я был свидетелем за все это время, только еще более утверждало меня в моем мнении. Даже во время самой атаки стрелок всегда может найти прикрытие своему телу, быстро собрав кучу камней или вырыв яму лопатой. В таком случае он будет находиться по крайней мере в сходных условиях с обороняющимся, который при стрельбе должен высунуть голову из-за легко обнаруживаемых глазом окопов. Действительно, наступающий гораздо менее заметен и поэтому не представляет удобной цели для артиллерийского огня. Для того чтобы уравновесить условия обеих сторон, в особенности же облегчить положение обороняющегося, осужденного на относительное бездействие во время наступления противника, крайне необходимо устройство бойниц или же соответствующего укрытия для голов стрелков. И только тогда солдат средних достоинств будет в состоянии поддерживать хладнокровный и меткий огонь, несмотря на дождь шрапнелей и свист пролетающих мимо его ушей пуль. Иначе он будет стрелять торопливо и давать перелеты, ибо инстинкт самосохранения будет заставлять его, спустив как можно скорее курок, стараться спрятать свою голову. Конечно, я знаю, что тип солдата, созданный воображением писателей и военных корреспондентов, никогда не прячет свою голову. Но как часто мне приходилось слышать окрики офицеров и унтер-офицеров на людей, сидевших в окопах или за скалами:

Но я боюсь, что вдаюсь в излишние подробности.

Что касается до кавалерии, японской и русской, то обе они ничего не сделали, чем весьма удивили некоторых моих товарищей. Один из них, который, как и я, держался того убеждения, что для кавалерии типа Фридриха Великого нет места на полях сражений, находил это бездействие кавалерии вполне естественным. Кавалерия, обученная как хорошая пехота, могла бы много сделать для обеих сторон, действуя в спешенном строю. Случаи для подобного ее применения представлялись как во время самого сражения при Ялу, так и после него. Но даже самые ярые приверженцы тактики пики и сабли, вспомнив ряд событий и характер местности, вряд ли будут в состоянии указать на случай, когда лошадь могла принести хоть какую-нибудь пользу, исключая только возможность быстро перенести стрелка к нужному месту.