Чтение онлайн

После окончания увеселений я отправился домой вместе с двумя гвардейцами, которые рассказывали мне об удивлении русских раненых, когда они получили от японцев пищу и питье вместо пыток и мучений, которых они, видимо, ожидали. Они также распространялись о развратности казаков, которые во время пребывания их в Корее забивали великолепных быков, употребляемых в этой стране для работы, вместо того чтобы довольствоваться свиньями, доставляемыми дрожащими жителями. Я должен заметить, что не нахожу это их поведение очень гнусным, ибо корейская свинья действительно худа как привидение, а быки свободно выдержат конкуренцию даже с лейстерширскими. Все-таки должен упомянуть с сожалением, что наши союзники имеют очень небольшую склонность к мясной пище, в каком бы она ни была виде или форме, и я полагаю, что это служит одной из причин, почему мне через день приходится прокалывать по новой дырке в моем поясе.

1 июня 1904 г. Особенных событий не было. Генерал Фуджии пришел ко мне и сообщил по секрету, что Куропаткин направил войска к югу с целью освобождения Порт-Артура и что генерал Оку со 2-й армией двигается к северу ему навстречу, так что скоро произойдет еще одно сражение. Был у меня с визитом полковник К., который выразил мне свое глубокое удивление по поводу бегства Алексеева из Порт-Артура. Это было бы хорошее место для него, чтобы умереть там, — прибавил он. Японцы ненавидят Алексеева от всей души, но, насколько я мог заметить, видимо, симпатизируют Куропаткину.

Здесь происходила небольшая практическая стрельба из захваченных русских орудий. Мишенями служили белые щиты, поставленные на расстоянии 5000 ярдов. Спереди к ним были привязаны десять живых свиней. Нетронутым шрапнелью свиньям после стрельбы перерезали горло, и они пошли в пищу артиллеристам. Предполагается, что я ничего об этом не знаю, но мой приятель, сообщивший мне об этом испытании, добавил, что японцы остались довольны орудиями во всех отношениях, за исключением их веса. Они захватили несколько русских лошадей и купили в Тянь-Цзине несколько лошадей из Канады. Этих лошадей они хотят запрячь вместе с крепкими китайскими лошадками и надеются обойтись с ними, пока отобьют еще массу орудий. Тогда им придется послать за лошадьми в Австралию, если им не посчастливится захватить к этому времени у русских достаточно лошадей.

8 июня 1904 г. За последнюю неделю не произошло ничего особенного. Каждое утро перед завтраком я с удовольствием делаю небольшую прогулку верхом. Теперь я буду в состоянии делать более длинные поездки, ибо определенные для нас границы, радиусом в одну милю от стен города, значительно расширены.

Эта снисходительность только заставляет нас желать еще большего. Мы смотрим на горы, леса, реки и долины с таким же любопытством, как госпожа Синяя Борода на запертую дверь запретной комнаты; лично я, однако, уверен, что мы в свое время все увидим, только для этого надо вооружиться терпением, большим терпением. Такова проповедь, которую я постоянно произношу, но текст ее не очень-то популярен в настоящее время. Не только профессиональная любознательность, но и сама красота природы невольно искушает исследовать ее.

В настоящее время невозделанные холмы и прогалины покрыты ковром из английских трав, маргариток, одуванчиков и лютиков, а леса, покрытые майским цветом, выделяются на фоне темных сосен и светло-зеленых дубов. Птиц очень мало, и до сих пор мы видели только серых балабанов, несколько золотистых иволг с необыкновенно приятным пением, кукушек, щеглов, сорок, майнасов, ястребов, зимородков, дятлов, серых трясогузок и, конечно, вездесущих воробьев. Я получил эти сведения от Винцента, страстного любителя птиц. Он готов целые мили бегать по лесам, чтобы вблизи полюбоваться какой-нибудь, по его мнению, орнитологической редкостью.

4-го числа нас посетил генерал Тангеи (Tangei), начальник Китайской восточной летучей колонны конных и пеших войск, как было напечатано черными иероглифами на его яркой визитной карточке красного цвета шириной в дюйм и длиной в целый фут. Тангеи — представительный мужчина лет около пятидесяти, одетый очень к лицу. На нем надета белая круглая шляпа с висящими сзади двумя плюмажами из красного конского волоса. Кажется, что и павлиньи перья тоже где-то были, но я не припомню хорошенько где. Его платье было сшито из пурпурного и желтого шелка, а на боку висела французская сабля на золотой русской портупее. По его словам, он купил ее у китайского генерала в Мукдене, но он смутился, когда я спросил его об этом, и я полагаю, что саблю подарили ему русские. Обыкновенно у него под командой было 4500 человек, но теперь находилось только 200, так как русские определили это число людей как maximum. Несомненно, что китайцы гораздо приятнее в обращении, чем наши друзья японцы. Я отдал ему визит сегодня утром, и так как я сообщил о своем посещении заранее, то мне был оказан блестящий прием. Мы прошли всю главную улицу города и затем повернули в переулок налево. За углом мы были прямо оглушены громкими и варварскими звуками, как будто оркестр Вуда в Queens Hall [20] взбунтовался и каждый музыкант заиграл свою особую партию, стараясь заглушить всех прочих. Войдя во двор, мы увидели, что причиной этого страшного шума был оркестр около пятидесяти человек, одетых в черные с желтым костюмы. На головах у них были смешные маленькие соломенные шляпы, укрепленные дешевыми красными ленточками, кокетливо торчащими с одной стороны. Мне бы очень хотелось дать понятие, насколько смешными казались эти детские соломенные шляпы среди всей окружающей обстановки, производившей скорее внушительное зрелище.

В почетном карауле было 100 человек в синих мундирах, вооруженных ружьями старого маузеровского образца. Ружейные приемы были сделаны замечательно хорошо, и в то время, когда я прошелся вдоль строя, осматривая их и задавая вопросы, никто из них не пошевельнулся. Ответы были очень толковые. Затем мне представили офицеров, а потом мы уселись в креслах с красными подушками, пили чай из восьмигранных стаканов и повели гораздо более радушную беседу, чем с японцами в подобных официальных случаях. Я было уже собрался распрощаться, как было доложено о каши то сакэ (cashi to sake) [21] и нас пригласили в другую комнату, где на черном полированном столе были сервированы: водка, русское пиво, красное вино и пирожки. Я ел пирожки, пока не устыдился самого себя, ибо они были действительно очень вкусны. Генерал, видимо, остался доволен моим аппетитом. Пирожки эти напоминают сдобу, приготовленную на прогорклом масле.

Наш хозяин достал китайский географический атлас, изучать который было, по его словам, любимым занятием. Так как он путал Афганистан с Англией и полагал, что Индия остров, нужно думать, что его географические познания вряд ли так солидны, как познания ученика в английской начальной школе. Но, в конце концов, что значит подобная небольшая географическая неточность в сравнении с колоссальными заблуждениями относительно жителей Китая, в которых я сам жил последние тридцать лет? Мне пришлось встретиться теперь со многими выдающимися китайцами, и если генералы Тангеи и Таотай Фенгхуангченга оказались исключительно славными людьми, то среди прочих мне не пришлось увидеть ни одного, который не поразил бы меня своим умом и деловитостью. Китайские крестьяне с их женами, женщинами и детьми, сколько я могу судить, — народ достойный удивления. Везде мне приходится сталкиваться с поразительными открытиями, и у меня являлось чувство, будто всю мою жизнь я был обманут и вводим в заблуждение стереотипными европейскими и американскими описаниями сынов Небесной Империи. Кажется, этот народ всегда возбуждал во мне любопытство, и, сколько помню, я спрашивал, что о них думают мои военные друзья, бывшие в боксерской кампании. Как я припоминаю, все, кроме Винцента, бывшего в Пекине и любящего китайцев, отзывались о них парой слов в виде грязные черти, скверные свиньи и т. д. Может быть, китайцы Маньчжурии совсем особая раса. Кажется невероятным, чтобы образцами для описаний, встречающихся в западной литературе, послужили эти полные достоинства, умные, часто благородного вида мужчины или эти толковые, практичные и трудолюбивые женщины. Я согласен, что некоторые их обычаи нечистоплотны. Они содержат внутренность своих домов довольно опрятно, хотя им и далеко до японского образца, но для них в санитарном отношении ярд расстояния от двери все равно что миля. В других отношениях нахожу в них такие достойные удивления качества, что я начинаю тревожиться за нас самих, так низко упавших в сравнении с ними. Для меня эти северные китайцы — поразительный народ. Я никогда даже не воображал, что может существовать народ так страстно, лихорадочно преданный труду. Здесь не работают только для вида, не делают особых усилий на глазах у хозяина или хозяйки. Все заинтересованы в некоторой части дохода и, работая, не щадят своих рук и спин, как будто от их усилий зависит самая их жизнь. Энергия только половина дела; эти мужчины и женщины обладают индивидуальной, высоко развитой способностью направлять эту энергию. Чтобы уяснить себе это, нужно увидеть их хозяйства. Какая обработка земли! Сколько зерен обещает каждый поднимающийся росток, посаженный, как розовый куст в саду герцогини! И вся эта энергия, выносливость и искусство оплачиваются около десяти копеек в день на человека!

Когда русские чиновники увидели эту великолепную страну, где даже вершины холмов обработаны для посева, где ничто не заброшено или пустует, где черепичные крыши домов возвышаются над окружающими их фруктовыми садами и каждая усадьба — мирная картина опрятности и зажиточности, когда они все это увидели, становится непонятным, как они могли даже вообразить себе переселить сюда своих ленивых мужиков среди такой конкуренции. Покровительствовать такому соседству было бы явным безумием. Но как долго расстояния будут спасать каждого из нас? Теперь, когда наша бедная планета все сжимается и сжимается в объятиях электричества и пара, долго ли она останется настолько обширной, чтобы допустить возможность оплачивать работу человека в одной ее части пятьюдесятью копейками, а в другой части платить за ту же работу пятачками? Когда я вижу китайца, чинящего дорогу или выгружающего мешки с рисом с двойной энергией по сравнению с рабочим Запада и меньше чем за одну десятую часть его вознаграждения, я хотел бы знать, чем это все кончится? Мы, как кажется, подобно русским, сами идем навстречу опасности. В золотых копях Витвотерсренда (Witwateresrand) в Южной Африке все искусственные преграды сняты нашим собственным правительством; и теперь, когда белые, черные и желтые готовы наброситься друг на друга в открытой борьбе и на равных правах, мы должны будем скоро увидеть, какой цвет кожи окажется победителем.

Но что представляют из себя эти преграды? Эта самоохрана в виде военных флотов и армий, то, что носит имя милитаризма. Что больше, кроме армии и флота под флагом полос и звезд, придает такое значение заявлению лидеров Американской рабочей партии, что кули не должны быть допускаемы в Соединенных Штатах? Единственно, чем мирно настроенный Китай мог бы ответить на эти фразы о вооруженной силе, — это издать распоряжение, чтобы каждый американский корабль, купец, миссионер или путешественник оставили бы в двадцать четыре часа Серединную Империю. Если бы Китай поколение тому назад имел своими соседями лишь европейцев и американцев, перековавших свои мечи на палку полицейского, ему ничто бы тогда не мешало работать и с невозмутимым спокойствием обречь их на голодную смерть.

При условии ненарушаемого мира и того общественного равенства, без которого вечный мир только пустое сновидение, китаец, насколько я изучил его в Маньчжурии, способен разорить белого рабочего современного типа и прогнать его с лица земли совершенно так же, как более слабые и менее прожорливые черные крысы были выгнаны вон из Англии коричневыми… Мне кажется, что рабочий класс должен сделать свой выбор. Рабочие должны или принять сторону милитаризма с его случайными войнами, или же решиться бороться не на жизнь, а на смерть с рабочими-соперниками. Я полагаю, что это очень старая тема, но китаец для меня совсем новое явление и к тому же, более чем вероятно, что наплыв китайцев в Южную Африку и проникновение японцев в сердце Китая вновь вызовут целый ряд вопросов, которые пока считались очень туманным делом отдаленного будущего. Повсюду я вижу этих умных, деятельных китайцев, отдающих все свое имущество без остатка в распоряжение японцев. Я замечаю, что они смотрят на японцев скорее как умная, такса на ощетинившегося, задорного, раздраженного и все-таки скорее глупого фокстерьера. Несомненно, что китаец низко преклоняется перед могуществом меча в руках воинственного народа, но мне кажется также, что здесь есть еще другое соображение: та идея, что Япония слишком близкая родня Китая, взяв на себя труды и по управлению им, потеряет свои отличительные признаки и сделается сама китайской. Я должен внимательно следить, в чем проявляется родственное сходство этих двух народов. Мне представится к этому много случаев, если только я хорошо сумею справиться со своей задачей.