Чтение онлайн

Опять же, в наиболее авторитетных толкованиях библейской символики и светила, и свети­ль­ники символизируют обладание «разумом» в разных степенях. Со светилами чуть сложнее, но со све­тильниками однозначно – речь идет о разуме. А теперь вспомним, чему научились и смогли научить своих потомков наши русалки в первой половине Дня Четвертого?

Во-первых, они научились заранее, в относительно светлое время сумерек разведывать запасы пищи и запоминать их месторасположение, а затем пользоваться этой памятью как планом действия. Это планирование действий и их последовательное осуществление – самое главное отличие процесса мыслительного, оперирующего умозрительными предметами, от процесса инстинктивного, имею­ще­го дело только с непо­средственно видимыми, слышимыми или иначе ощущаемыми объектами.

Второе, чему должны были научиться русалки для коллективных действий в темноте – это использовать звуковые сигналы вместо привычных жестов. Дело в том, что язык жестов неплохо раз­вит и у обычных человекообразных приматов. Но в темноте этот язык не работает. Так что русал­кам, которые достаточно натренировали свои голосовые связки во второй половине Дня Третьего, при­шлось изобретать весьма разнообразные звуковые сигналы – то есть первые звучащие слова. Без зву­ковой коммуникации невозможны сложные коллективные действия, чтобы выжить в ноч­ных афри­ка­нских ландшафтах. Наконец, преодо­ле­ние животного страха пе­ред огнем, обретение сме­ха как сим­во­ла этого пре­одоления, и рождение новой, еще более крепкой веры – это самые первые из проявлений поистине бо­жественного разума.

Однако, как и любой библейский день, День Четвертый должен склониться к вечеру и обра­ти­ться новой ночью. Потому что даже с новым знанием и новым грозным оружием против любых вра­гов, даже крупных, никто не отменял действие биологических инстинктов и механизмов. Примерно в той же последовательности, что и во второй половине Дня Третьего. Тоже сначала происходит консо­ли­дация стаи вокруг символов веры, быстро сменяющаяся хаосом. Затем появляется но­вый вождь, обращающий новое знание и новое оружие против внешних и внутренних врагов. Часть внутренних врагов вновь вспоминает про свое русалочье прошлое и скрывается в при­брежных плавнях. Другая часть изгоев во главе с вожаками мужского пола откалывается от стаи и начинает медленную, но верную экспансию в обратном направлении, вытесняя стаи, находящиеся на более низком уровне культуры – с топорами, но без огня.

Наступает новая темная ночь еще более полного разделения. Иллюстрацией к этому моменту Предыстории может быть картина французского художника Гюстава Коро, находящаяся в Музее име­ни Пушкина, называется «Купание Дианы». На ней изображена девственница у воды, освещенная бледным светом полной Луны, прячущейся в ветвях густого леса. На заднем плане – «весталки» возле костра. Не сомневаюсь, что у мужской части парижской публики позапрошлого века это невинное на наш взгляд изображение, должно было вызывать безотчетный страх.

Напомню, что вечер Дня Четвертого был занят новой экспансией, как и вечер третьего этапа антропогенеза. Прачеловек, вооруженный не только каменным топором, но и огнем, мог неско­лько расширить территорию своего обитания в сторону саванны, отогнав крупных хищников и кон­ку­ре­н­тов от отдельных рощиц. Но все равно основная популяция пралюдей осталась привержена при­вы­чной плодовой диете, ну может еще научились у русалок есть поджаренных улиток. В любом случае завершение новой экспансии и уменьшение смертности от нападений врагов должны были возоб­но­вить все факторы экологического кризиса – перенаселения ареала обитания. А значит, снова и очень быстро в прибрежных плавнях возникает передовой отряд русалок и возоб­новляется враждебная гра­ница между «сушей» и «морем».

Морской части стаи ничего не остается, кроме как осваивать водное и островное пространство, а также совершенствовать физи­че­с­кую культуру водоплавания. Мы уже намекали в главе «Тело как улика», что именно вы­нужденные тренировки повлияли на выпрямление скелета, укрепление пресса и ягодич­ных мышц, фор­ми­ро­вание жировых прослоек, исчезновение шерсти, удлинение стопы, поя­вление воздушного шлюза в виде длинного носа и возможности задерживать дыхания, без которой невозможна членораздельная речь. Доступ русалок к сухопутным запасам пищи основного племени теперь уже закрыт пол­ностью, граница охраняется круглосуточно «ночными дозорами» с горящими факелами. Так что нет ничего удивительного в том, что русалкам придется осваивать, с помощью до­бытого огня новые виды диеты – прежде всего рыбу и земноводных. Это является фактором выжи­вания, поэтому нам вроде бы легко интерпретировать следующие стихи из Книги Бытия про День Пятый: «И сотворил Бог рыб больших и всякую душу животных пресмыкающихся, которых про­из­вела вода, по роду их, и всякую птицу пернатую по роду ее» /Быт 1,21/.

То есть вроде бы, на первый взгляд, речь идет только о новых видах еды и новых видах дея­те­льности – рыбалке и птицеловстве. В конце концов, неизбежное возобновление маниакально-тру­до­вого инстинкта применительно к деревянным орудиям вполне могло родить первые копья и остроги для битья рыб. Однако, как мы уже не раз сами себе говорили, в откровениях Библии нет ни одной лишней детали. Например, можно заметить, что почти каждый день Творения разделен на три части. В первой, утренней части Бог возвещает свой замысел. Во второй части, в полдень Бог осу­ще­ст­вляет свой план. Наконец, ближе к вечеру Бог благословляет свое творение.

Так вот, заметим, что в первоначальном божественном замысле, в утреннем плане на творение Дня Пятого указаны только пресмыкающиеся и птицы, без рыб. А в вечернем благословлении птицам отведено место не в воде, а на земле. «Земля», то есть вера, в том числе и в новый символ божест­вен­ного огня, как мы помним, относится к основному племени. Поэтому есть повод предположить, что именно пресмыкающиеся, значащиеся во всех трех частях рассказа о Дне Пятом, имеют наибольшее значение для водной части нашего первобытного общества.

Кроме того, мы помним главу Книги Бытия, относящуюся к более позднему пери­о­ду грехо­па­дения Адама и Евы. Там тоже одним из заглавных персонажей был змей-искуситель, при­чем водив­ший дружбу именно с женщиной. Все знают, что Бог проклял и изгнал из Рая двух грешников. Но проклятых было трое, и первым был проклят змей, в том числе такими словами: «и вражду положу между тобою и между женою, и между семенем твоим и семенем ее»/Быт. 3, 1-15/. Однако, что же это получается – до этого проклятия жена со змеем были друзьями? А сам змей был равноправным обитателем божественного Рая? Именно так и не иначе можно про­читать биб­лейскую символику.

Кроме библейских пророков есть и другие независимые свидетели в пользу змея. Наш эксперт профессор А.Ф.Лосев уже докладывал присяжным о том, что у самых древних греков словом «зевс» обозначались шесть божественных предметов, в том числе и змея, и птица. Так что наш неожиданный вывод из библейских стихов про грехопадение змея подтверждается источниками, независимыми от иудео-христианской традиции. Теперь чтобы понять место змеи и птицы в ряду божественных сим­во­лов, вспомним обстоятельства появления божественных символов в пре­ды­дущие Дни Творения. При­чем божественными, несущими нуминозный свет, эти символы становятся потому, что означают об­ретение нового знания и связанного с ним бо­жественного состояния единства стаи.

Теперь вспомним все по порядку. В полдень Дня Первого родился самый первый свет знания в виде божественного Артефакта. Аналогичный символ есть среди шести минойских воплощений «зе­вса» – изображение фаллоса. В полдень Дня Второго произошло вроде бы наоборот: полное разде­ление стаи на верхние и нижние воды. Однако это разделение вернуло стаю к светлому состоянию единства, поскольку вер­х­ние оказались в естественном статусе детенышей, а нижние – в роди­тель­ском. Не­ви­ди­мая, но непреодолимая граница «неба» оказалась наполнена новой психической суб­ста­нцией – боже­ственной любовью, соединяющей как родительские, так и преобразованные Артефактом эроти­ческие чувства. Так что и это социальное изобретение стало еще одним синонимом боже­ствен­ного. Ведь Бог – это Любовь. Хотя этот важный символ и не был назван среди воплощений «зевса».