Чтение онлайн

– Нет! Не отступимся! Будем спорить с москвичами до последнего!

Коренной москвич, я очень не люблю, когда меня так называют в дальних краях.

Вместо гордости за свой город чувствуешь что-то недоброе, словно ты виноват в том, что родился, вырос и живешь в Москве, приехал сюда ненадолго и должен в свой срок вернуться…

Мне стало вдруг все безразлично. В конце-то концов, пусть дело идет своим чередом. В ногах мне валяться у норильчан, что ли? В самом деле, им виднее, ну и пусть предлагают, что хотят. Не будет заповедника? Так ведь он им нужнее, чем нам. Моя задача, моя научная тема – сам процесс проектирования, а не конечный его результат. Свое дело мы делаем добросовестно, ну а чем все это кончится, угадать трудно.

– Смотри, Григорий Дмитриевич, тебе здесь жить. Мы приехали помочь, а не воевать с вами. Вам-то заповедник нужнее, чем москвичам, как ты изволил выразиться. Дадите отрицательное заключение на наш вариант, никто с вами спорить не будет, все останется, как было до нас.

Мои слова, кажется, подействовали на Якушкина. Он снова углубился в раздумье, но больше за весь полет не сказал ни слова.

Прямо с аэродрома мы вместе поехали в институт, где к тому времени собрались почти все «заинтересованные лица». Здесь были сотрудники биолого-почвенного и географического факультетов МГУ (В.Д. Василевская, Н.М. Шалаева), Ботанического института АН СССР (Б.А. Томилин, М.В. Соколова, В.Ф. Шамурин и др.), зоолог А.А. Винокуров из Центральной лаборатории охраны природы, большинство сотрудников отдела промысловой биологии НИИСХ, словом, в большой комнате всем не хватило места.

Сколько голов, столько умов! Большинство собравшихся считали, что природные условия в бассейне Пясины более интересны с точки зрения организации заповедника, по сравнению с нашим, Логатским вариантом. Правда, на Логате почти никто из присутствующих не бывал, но и мы, в свою очередь, совсем не знали Пясину, так что спорить с маститыми «таймыроведами» нам было трудно. «Логата хороша, но Пясина лучше, а лучшее – враг хорошего» – так можно было сформулировать мнение большинства. К тому же – Пясина близко от Норильска, а Логата – далеко…

Я не мог убедить собравшихся, что выбора у нас, по сути, нет. Они же не хотели слушать моих доводов о невозможности создания заповедника на Пясине. Только Б.А. Томилин и В.Ф. Шамурин сразу оценили ситуацию и встали на нашу сторону.

– Даже если Логатский вариант почему-либо неудачен, – сказал Б.А. Томилин, – и то не следует пренебрегать реальной возможностью создания на Таймыре и заповедника, и республиканского заказника. Если мы сейчас не поддержим этих планов, то заповедника на Таймыре не будет еще десятки лет. К тому же, мне кажется, что доводов за Логату много. Там интересный набор ландшафтов, есть участки хребта Бырранга и озера Таймыр. По-моему, возражения норильчан не вполне объективны.

Но большинство присутствовавших стеной стояли за Пясину, не слушая никаких доводов. Мы спорили уже третий час.

– Все согласны с тем, что лучше вообще не иметь заповедника на Таймыре, чем создать его на Логате? – спросил я, обозлившись.

Москвичи и ленинградцы промолчали, норильчане же загудели, кто-то выкрикнул:

– Согласны!

– Все! Прекращаем базарить! Готовьте официальное решение на ученый совет НИИСХ, дадите заключение, и никакого заповедника на Таймыре не будет. Хватит!

Наступило молчание. Кажется, в этот момент до всех дошла ответственность нашего собеседования. Ведь мнений может быть множество, а решение всегда только одно.

…Вечером того же памятного и трудного для меня августовского дня мы встретились в норильской гостинице с В.Ф. Шамуриным. Мой собеседник был человеком ярким и остроумным, разговоры о делах мы перемежали чтением стихов, философскими раздумьями, шутками. Но все же сказались неудачи дня, и постепенно ко мне вернулось гнетущее настроение и подавленность.

Мы расстались, не зная, что больше уже не встретимся. На другой день я улетел на Пясину, а Владимир Федорович уехал в Ленинград, где вскоре трагически погиб.

На июльском совещании в Дудинке нашей экспедиции было поручено разработать проект для организации Пясинского республиканского заказника (помимо проекта заповедника). Поэтому теперь нам предстояло провести полевые обследования и собрать необходимые материалы, касающиеся бассейна Пясины. З.У. Танкачеев вместе с директором госпромхоза А.В. Саркиным арендовали гидросамолет Ан-2 для авиаучетов оленей, но подводила погода. Наше нетерпение усиливалось еще и тем, что В.Ф. Шамурин, улетая в Ленинград, оплатил спецрейс для вывозки из Тарейского стационара орнитолога А.В. Кречмара, для которого уже был взят билет на ленинградский рейс. Забрать из Тареи Кречмара поручили нам, и я живо представлял себе, с каким нетерпением он нас там дожидается, зная день и час своего ленинградского рейса.

Самолета нет. Измученные ожиданием, мы – в который раз! – докучаем дежурному по аэропорту.

– Ждите, туман рассеивается, не уходите… Если Тарея откроется, полетите на Пясину.

Возвращаемся в осточертевший зал ожидания. Не хочется ни разговаривать, ни читать, вообще жить не хочется… Можно утешать себя тем, что в полярных аэропортах иногда сидят не сутками, а неделями и месяцами.

«Наш» пилот – невысокий крепыш по фамилии Загибуллин – возвращается с Ламы. Тарея по-прежнему не дает погоды. Снова идем объясняться с начальством. Командир говорит: «Чтобы время не терять, летите считать оленей на Пясине, выполняйте запланированный маршрут, но без посадки. Будет возможность сесть в Тарее – сядете, а на нет – суда нет, не взыщите».

Что будешь делать? Все-таки это лучше, чем просто сидеть. Мы соглашаемся, идем к самолету. И вот я снова вижу с высоты панораму «Норильского камня», окутанные дымом горы, паутину вездеходных следов вокруг озера Пясино. А вот и знакомое озеро Половинное.

За ним остались последние редкие лиственницы и начались сплошные заросли кустарниковой ольхи. Опять стали встречаться стада оленей, преобладали важенки с телятами. Показалась река Агапа – крупный левый приток Пясины, известное место на Таймыре, когда-то славившееся обилием дичи. В устье Агапы стояла раньше фактория, а сейчас – участок госпромхоза. Самолет «приводняется», Саркин беседует с бригадиром, дает ему какие-то наставления. Сезон оленьего промысла уже начался, для госпромхоза сдвинули обычные сроки «в порядке исключения», начали отстрел в августе при жаркой погоде, а теперь трудности с вывозкой мяса.

Аэропорт в Тарее по-прежнему закрыт, мы полетим к междуречью Пура и Пясины, где намечалась ранее территория заповедника (по проекту 1968 г.), а сейчас должен быть предлагаемый заказник. Оленей внизу все больше и больше, я не успеваю записывать, стада становятся крупнее, в них по нескольку десятков голов, но животные пока еще рассредоточены по тундре и не собрались в стада для зимних кочевок.

Да, отельные пастбища, ничего не скажешь. Должно быть, тундра здесь богаче по составу растительности, если приходят сюда на отел важенки из года в год. На озерах, как и на Логате, взлетают бургомистры, поморники, плавают гуси. А вот и пара лебедей летит, отчетливо выделяясь на фоне тундры.

Впереди Пуринские озера. Их два – ближнее лежит в бассейне Агапы, а из второго вытекает Пур – самый крупный приток Пясины. Озера округлые, с ровно очерченными берегами, очень большие и красивые. Может быть, норильчане правы, настаивая на том, чтобы заповедать именно Пясину? «Ну-ка, поставь себя на их место, – говорю я себе, – ты бы знал здесь каждую речку, давал предложения, а какие-то приезжие ребята все бы это отвергли… Небось не больно понравится…» Но только почему же ни Г.Д. Якушкин, ни его коллеги ничего не предприняли, чтобы Пясина стала заповедной? На оленьем совещании в Дудинке, помню, они дружно толковали о госпромхозе, добиваясь его скорейшей организации, а про заповедник сказал тогда один В.Д. Скробов и то между делом. В резолюцию совещания пункт о заповеднике был вписан лишь в самый последний момент, и его даже не хотели обсуждать.