Чтение онлайн

«Медуза» нехотя выбирается с офисной парковки, вливаясь в плотный вечерний поток машин. Город уже готовится к предстоящим выходным и восьмому марта — витрины магазинов пестрят цветами и подарочными наборами. Я морщусь. Не люблю этот искусственный ажиотаж и обязаловку «быть счастливой и желанной». А если без букета — значит, неудачница.

Телефон, закрепленный в держателе, оживает, высвечивая на экране имя — «Шершень». Сердце в очередной раз дате маленький сбой. Опять. Конечно, неделя — слишком маленький срок чтобы осознать и уложить в своей голове наш новый «просто друзья»-статус, но пока нет никаких намеков на то, что даже на его сообщения я в ближайшее время научусь реагировать спокойно.

Он пишет первым, почти всегда. Скидывает ссылки на новые треки каких-то неизвестных мне, но от этого не менее талантливых рок-групп, язвительно комментирует мои редкие сторис с книгами («Опять ревешь над соплями, Би? Может, уже что-то посерьезнее почитаешь?»), иногда присылает дурацкие мемы. Я отвечаю сдержано, стараясь хранить дистанцию, хотя сердце каждый раз предательски екает при виде его имени на экране. Эта «дружба» ощущается какой-то… искусственной. Как будто мы оба ходим по минному полю, боясь сделать неосторожный шаг и снова взорвать все к чертовой матери. И я прекрасно понимаю, что «тащит» это общение в основном он, своей наглой, обезоруживающей уверенностью, с которой он просто принял мою неловкость и продолжает писать, как ни в чем не бывало.

— Да? — Я включаю громкую связь, стараясь, чтобы голос звучал как можно более спокойно. Хотя даже это короткое «да», кажется, выдает с головой тот «маленький факт», что в эту минуту я четко виду перед мысленным взглядом его, задирающего футболку.

Господи боже.

Дыши, Майя, ты сама хотела эту френдзону.

— Привет, Би, — в динамике раздается его голос, все такой же хрипловатый, с едва уловимыми фирменным ироничными нотками. — Ты где? Спасаешь очередной дедлайн?

— Десять минут как прекратила, — усмехаюсь я. — Мы с «Медузой» радуемся покатушкам и передает привет твоему черному монстру.

Он пару раз писал, что дуреет — так ждет, когда сойдет последний снег, чтобы, наконец, выкатить «Ниндзю» из гаража.

— Ты за рулем? — В голосе Славы появляются напряженные нотки. — Не разговаривай за рулем, пока едешь. Я перезвоню.

Я медленно прикусываю нижнюю губу.

Мелочь, а приятно.

Заботушка, блин.

Господи.

— Дубровский, я не «рулю», — снова стараюсь подстроить голос под «я взрослая женщина, меня таким не прошибешь». — Я «ползу в пробке». Это разные вещи. Скорость — примерно пять километров в час. Я быстрее пешком дойду. Такое чувство, что весь город решил одновременно рвануть за тюльпанами и мимозой. Так что можешь расслабиться, моя драгоценная «Медуза» в полной безопасности. И ее не менее драгоценная хозяйка — тоже.

Он молчит несколько секунд, потом я слышу тихий смешок:

— Ладно, Би, убедила. Передай «Медузе», что хоть меня и привлекают ее блестящие фары и крутые бампера, но жопушка ее драгоценной хозяйки всегда в приоритете.

— Ты со всеми друзьями так разговариваешь? — не могу не подколоть.

— М-м-м… нет, — тянет с некоторой задумчивостью. — Просто все мои друзья — мужицкого пола, поэтому логично, что их пятые точки меня не интересуют.

— Ну представь, что я тоже…

— Хуй там плавал, — перебивает Слава. — Помнишь, Би? Я не обещал быть хорошим парнем.

Да, не обещал.

Да, наша «дружба» — это черте что, выражаясь человеческим языком.

Но это единственная форма взаимодействия, которую я могу предложить на данный момент. И Дубровский на нее согласился, но на своих условиях. Мне кажется, что это его стиль по жизни: не можешь изменить ситуацию — войди в нее со своими правилами.

Мне нравится его голос. Нравится эта его немного грубоватая забота. И, конечно, очень сильно нравится он. И неловкость, которая возникает каждый раз, когда он пишет или звонит, никуда не девается. Как будто я пятнадцатилетняя девчонка, которая боится ляпнуть какую-нибудь глупость перед самым крутым парнем в школе. Хотя парадокс как раз в том, что в школе и университете у меня отбоя не было от крутых парней, которые рядом со мной подбирали слова. И в мои тридцать три я впервые чувствую неловкость при общении с мужчиной.

— Пошли в кино, Би? — Слава делает маленькую паузу. И продолжает уже более расслабленно, как будто чувствует, что в ответ на его предложение мои пальцы плотнее сжимают кожаную оплетку руля. — По-дружески, само собой. На какой-нибудь мультик, чтобы мозги отдохнули.

Кино. С ним. По-дружески. Звучит… опасно.

И, конечно, он даже не скрывает, что это его «по-дружески» — откровенная издевка. Прекрасно же понимает, что никакой дружбы вот в таком формате между нами быть не может. Не после всего.

— Я… — Запинаюсь, пытаясь придумать вежливый отказ. Но язык почему-то не слушается. А где-то глубоко внутри предательски пищит тоненький голосок: «Соглашайся! Ну пожалуйста!»

— Не ломайся, Би, — в голосе Дубровского снова появляются фирменные насмешливые нотки, от которых у меня мурашки по коже. — Я же вижу, что ты там сейчас начнешь придумывать сто пятьдесят причин, почему «нет». Просто скажи «да». Обещаю тебя не лапать.

— Прикалываешься? — немного нервно смеюсь в ответ.

— Никаких приколов, Би. — Пауза. Слышу как он там затягивается сигаретой и отдаленный шум, голоса, среди которых проскальзывают разговоры о «системе» и «тестах». Он еще в техцентре. Не я одна — трудоголик. Меня этот маленький факт почему-то немного успокаивает. — Но я не обещаю не делать так, чтобы тебе самой не захотелось об этом попросить. И даю тебе святое разрешение и безвозмездное право лапать меня.

— Это противозаконно, Дубровский, — с трудом выдавливаю из себя. Снова вспоминая — господи! — что у него под футболкой.

— Я взрослый мужик, Би, — смеется, снова затягивается и еле слышно ругается, что снова сорвался и закурил. — Клянусь, тебя не посадят за совращение, если вдруг ты ползешь ко мне… м-м-м… целоваться.

Но мы оба понимаем, что в это многозначительное, вибрирующее «ммм…» было совсем о другом.

— Противозаконно быть таким наглым, — пытаюсь отшутиться, потому что аргументы, почему я не могу пойти с ним в кино, стремительно заканчиваются. Справедливости ради — их и так было всего несколько. Откровенно идиотских.

— Противозаконно было сажать меня во «френдзону», Би. И очень неосмотрительно — делать это без предварительных условий.

Я закусываю губу, пытаясь справиться с внезапно нахлынувшим возбуждением. Этот мужчина — чистое искушение. Он знает все мои слабые места, все мои тайные желания. И беззастенчиво этим пользуется. Даже в рамках нашей дурацкой «дружбы».

И настойчивость, с которой Слава продолжает поддерживать наше «общение», несмотря на мою откровенную зажатость… Она ведь что-то значит? Наверное.

— Ну-у-у-у, мы как раз можем их озвучить, — говорю — и офигеваю от игривости в своем голосе, которую я точно не планировала.

— Боюсь, Би, поезд ушел. Так что насчет кино? Выбирай сама, куда хочешь, сбрось ссылку — я закажу билеты.

— Ладно, — выдыхаю я, чувствуя, как сдаюсь под его напором. — Я буду дома примерно через час — посмотрю, что сейчас показывают и предложу варианты на выбор. Завтра… днем?

Потому что днем — как будто безопаснее. Днем — это как будто мы правда просто_друзья.