Чтение онлайн

Kitty-Killer: «Девки, а вы реально верите в эту ее беременность? Да она ж на солях каких-то сидела плотнее, чем я на диете перед отпуском! Какая беременность, вы о чем? Папочка просто решил пристроить свою гулящую дочку в хорошую семью, пока она окончательно не ушатала его репутацию. А Форвард-младший просто попал под раздачу. Жаль пацана, красивый был».

Pravдорубка: «+++. Я вам больше скажу. Мне моя знакомая, которая работает в фонде, куда эта Вольская типа приезжала с благотворительностью, рассказывала. Приперлась туда с бодуна. На детей смотрела, как на прокаженных. Орала на персонал, что ей не тот кофе принесли. А потом, когда камеры включили, — сразу такая вся из себя мать Тереза. Улыбалась, обнимала этих бедных деток. А потом блевать пошла. Бррр. Мерзкая баба».

Not_an_Angel: «Девочки, я сама там была. В том онкоцентре. Моя дочь там лежала. Видела я эту… бАгиню. Она подошла к кроватке одного мальчика. Он к ней ручкой, а она начала шикать на медсестру и спрашивать, не заразно ли это, и чтобы ей принести что-то для дезинфекции. А потом, для журналистов, рассказывала, как ее сердце разрывается от сострадания. Тварь. Просто конченая тварь».

Закрываю ноутбук. Гаснет единственный источник света.

Я сижу, обхватив колени руками, и меня трясет. Не от холода. От внезапного осознания.

Те шрамы на животе — они после аварии да?

А какие-то другие, возможно, перекрыты татуировками?

Этот «другой» Слава — попытка начать заново или просто маска, за которой он теперь прячется ото всех?

Проходит минут десять, или, может, целая вечность, прежде чем я нахожу в себе силы подняться. Ноги ватные, не слушаются. Я хожу по квартире, как привидение, из угла в угол, не находя себе места. В голове — гул, как после контузии. Каждая деталь, каждая мелочь, связанная со Славой, теперь обретает новый, трагический смысл. Его резкость, его редкие, но такие точные замечания, его любовь к сложным, надрывным книгам, его мотоцикл, который для него, очевидно, не просто средство передвижения, а символ жизни после одной «маленькой» смерти.

Все это время я даже не догадывалась, какую бездну он в себе носит.

Жаловалась на свои проблемы, как будто это конец света.

Телефон, лежащий на столе, внезапно оживает, разрезая тишину пронзительной трелью. Я вздрагиваю, как от удара. На экране высвечивается «Саша».

За всю эту сумасшедшую неделю мы обменялись лишь парой ничего не значащих сообщений. Я намеренно избегала разговоров, не хотела грузить его своими проблемами, зная, что ему и без меня хватает забот с разводом и Юлей.

На часах — почти десять вечера. Обычно он так поздно не звонит, потому что чертовски деликатный. Я сглатываю комок в горле и принимаю вызов.

— Алло?

— Майя? Ты дома? — Тон у Саши сдержанный, немного уставший, но в нем слышны какие-то незнакомые, напряженные нотки.

— Да, дома, — отвечаю я, пытаясь, чтобы мой голос звучал спокойнее чем есть на самом деле. — Что-то случилось? Юля снова что-то чудит?

— Нет, — он делает небольшую паузу. — Пчелка, нужно поговорить.

— Поговорить? Сейчас? Саша, что происходит?

— Я приеду. Буду через полчаса. Впустишь?

Я неразборчиво бросаю «угу».

Григорьев отключается, не давая мне вставить ни слова. Я смотрю на погасший экран, и чувство тревоги, которое и так не отпускало меня весь вечер, нарастает с новой силой. Что еще? Что еще могло случиться в этом бесконечном, проклятом дне?

Пока жду его, механически завариваю чай, достаю из холодильника сыр и ветчину, на скорую руку делаю несколько сэндвичей. Руки двигаются сами по себе, в голове — туман. Я пытаюсь угадать, что кроется за этим визитом, прокручиваю в голове самые разные варианты. Юля? Что-то с сыном? Проблемы на работе, из-за которых его могли отстранить от полетов? Для Сашки это был бы самый страшный удар, он же на этом чертовом небе просто помешан. Что-то еще, о чем я даже не догадываюсь?

Ровно через полчаса раздается звонок в домофон. Я открываю дверь и первое, ч то сразу бросается в глаза — Сашка выглядит измученным. Под глазами — темные круги, на лбу — резкая глубокая складка. Он одет в простое темное пальто и джинсы, но даже в этой повседневной одежде чувствуется какое-то внутреннее напряжение, которое буквально вибрирует в воздухе.

Григорьев, не глядя на меня, молча проходит в квартиру.

Замечаю в его руке увесистый бумажный пакет без опознавательных знаков.

— Привет, — говорю я, закрывая за ним дверь. — Чай будешь? Я тут…

— Не надо, — обрывает меня на полуслове, ставит пакет на кухонный остров. Звук от удара пакета о столешницу получается глухим и тяжелым. — Это тебе.

Я подхожу, с недоумением заглядываю внутрь.

Что за…?

В пакете — деньги. Пачки евро. Аккуратные, плотные, перетянутые банковскими лентами.

Их… много.

— Что… что это? — шепчу я, не в силах оторвать взгляд от этого нереального зрелища.

— Сто тысяч, — голос Саши ровный, почти безэмоциональный. — Евро. Думаю, на первое время хватит.

Я поднимаю на него ошеломленный взгляд.

— Григорьев, ты… ты с ума сошел?! Откуда? Зачем?!

Сашка смотрит на меня как-то странно. Обычно всегда с теплом. иногда с упрямством. Иногда с улыбкой, как взрослый на маленькую, хотя всего на пару лет старше меня. А сейчас с какой-то…. обреченностью? Или даже злостью.

И его вдруг прорывает. Не на крик, нет. На что-то гораздо более страшное.

— Зачем, Майя? — в его голосе появляется горечь, обида, которую он как будто очень долго сдерживал. — А ты сама как думаешь? Я, блядь, узнаю от посторонних людей, что ты продаешь свою машину! Что у тебя серьезные проблемы! Что твоя сумасшедшая сестра вляпалась в какое-то дерьмо по уши! А ты молчишь! Ты, блядь, молчишь, Майя! Как будто мы с тобой чужие люди! Как будто между нами ничего не было!

Я отшатываюсь, как от пощечины.

— Я… я не хотела тебя грузить, — лепечу я, чувствуя, как краска стыда заливает щеки. — У тебя и без меня проблем хватает…

— Не хотела грузить?! — он делает шаг ко мне, и в его глазах я вижу такую боль, что сердце болезненно сжимается, и хочется тут же переиграть назад и не говорить все эти сухие казенные вещи. Вообще ничего не говорить. — Майя, ты серьезно? Ты думаешь, мне легче от того, что я узнаю о твоих проблемах от каких-то левых людей?! Ты думаешь, мне плевать?!

— Нет, но… — Я пытаюсь что-то сказать, но слова застревают в горле. — Я не могу взять эти деньги, Саш. Не могу.

— Можешь, — он подходит вплотную, и впервые за много лет я вижу его таким решительным и настойчивым. — И возьмешь. Потому что я так сказал.

Он берет мое лицо в ладони, заставляет смотреть ему в глаза. Его горячие, сильные пальцы впиваются в мою кожу. Дыхание обжигает щеки.

— Послушай меня, Пчелка, — его голос срывается, становится хриплым, интимным. — Хватит. Просто хватит строить из себя эту железную, блядь, леди. Хватит отталкивать меня. Ты мне не чужая. Слышишь? Никогда не была и никогда не будешь. И я не позволю тебе разгребать все это дерьмо в одиночку. Я… я же правда пытаюсь для тебя… все, что могу, Майя. Всегда пытался. А ты…