Чтение онлайн

Лиля смотрит на деньги, потом на меня. В ее глазах вспыхивает что-то похожее на надежду. Или облегчение. Не знаю.

— А остальное? — спрашивает она, и в ее голосе нет ни капли благодарности. Только требование. Как будто я ей должна. Как будто это моя обязанность — разгребать ее дерьмо.

— А остальное, Лиля, — я сажусь напротив, складываю руки на столе, и чувствую, как внутри что-то каменеет, превращаясь в холодный, твердый гранит, — ты будешь отдавать сама.

Мать ахает. Лиля вскидывает на меня возмущенный взгляд.

— В смысле — сама?! Майя, ты в своем уме?! Где я возьму такие деньги?!

— Заработаешь, — отвечаю спокойно, и от этого спокойствия им, кажется, становится еще хуже. Мне, если честно, уже вообще все равно. — Найдешь работу. Любую. Продавцом, кассиром, уборщицей. Мне плевать. Но с этого дня ты начинаешь нести ответственность за свою жизнь. И за жизнь Андрея и Ксении — тоже.

— Но я… у меня же дети! — низко хрипит Лиля свой коронный аргумент, свою индульгенцию на все случаи жизни.

— И у миллионов других женщин тоже есть дети, — парирую я. — И они как-то умудряются работать. И даже не на одной работе. Ты живешь здесь, с мамой. Она присмотрит за внуками, пока ты будешь зарабатывать. Нести ответственность, Лиля. Понимаешь это слово? Или тебе его по слогам произнести? Ра-бо-тать, Лиль. Теперь придется ра-бо-тать.

— Я не могу пойти на любую работу! — взвивается она. — У меня образование! Я…

— Своим «образованием», Лиля, ты можешь подтереть задницу. Оно никак не помешало тебе стать соучастницей в финансовых махинациях — значит, работать не по профилю тем более не помешает. У тебя больше нет права выбора. Ты пойдешь туда, куда тебя возьмут. И будешь благодарна за любую возможность честно заработать хотя бы копейку. Я помогу составить резюме. Но это — все. Это, Лиля, мама, — специально «обвожу» интонацией их обеих, — последнее, что я для вас делаю. Больше никакой помощи не будет. Никаких денег. Никаких «Майя, реши мои проблемы».

Я смотрю на искаженное от злости и обиды лицо сестры, и не чувствую ничего. Ни жалости, ни сочувствия. Только холодную, выжженную пустыню внутри. Почему-то татуировка на руке под свитером начинает зудеть, как будто напоминая: «Ты обещала быть сильной, ты обещала себе жить для себя».

— Ты не можешь так со мной поступить! — вступает в разговор мать, ее голос дрожит от праведного гнева. — Она же твоя сестра! Мы — семья! Как ты можешь бросить ее в такой беде?! Ты же всегда…

— «Всегда» закончилось, мам, — обрываю ее буквально на полуслове, и мой голос звучит так жестко, что она вздрагивает. — Я десять лет была для вас спасательным кругом. Носовым платком, в который можно высморкаться. Банкоматом, из которого можно бесконечно тянуть деньги. Самой ужасной в мире сестрой и самой неблагодарной дочерью. Видите, я поступаю крайне благородно — избавляю вас от тяжкого беремени прислушиваться к моему занудству.

— Майя, ты не можешь…! Да я всю жизнь этот чертов долго отдавать буду!

— Очень на это надеюсь, Лиля. Может хоть так ты увидишь реальную жизнь. Заодно научишься не бросаться на красивые пустые обещания и читать мелкий шрифт в документах, прежде чем их подписывать, пока тебе ссут в уши про золотые горы и сахарные берега.

Я встаю. Понимаю, что разговор окончен. Все, что я хотела сказать, я сказала. В этой кухне, пропитанной запахом валерьянки и безысходности, для меня больше не осталось воздуха. И мне не хочется находиться здесь ни одной лишней минуты.

— Не могу поверить, что ты стала такой такой жестокой, Майя! — Мать тоже поднимается, ее лицо багровеет, пальцы, побелевшие о напряжения, комкают бумажное кухонное полотенце. — Мы с отцом не так тебя воспитывали! Ты думаешь только о себе, о своей карьере, о своих деньгах! Где во всем этом место для семьи?!

— Да, мама, — я поворачиваюсь и впервые в жизни смотрю ей в глаза без чувства вины и желания угодить. — Ты воспитывала меня удобной. Послушной. Безотказной. Ты очень хорошо научила меня жертвовать собой ради семьи, ради «приличий», ради чего угодно, но только не ради себя. Но я выросла, мам. И моя точка зрения несколько изменилась — спасибо вам обеим за этот охуенный жизненный урок. Удобной соломкой я больше не буду. Тебе придется с этим смириться.

Она открывает рот, чтобы что-то сказать или снова ударить по самому больному, надавить на чувство долга, на любовь к отцу, подергать за все те ниточки, за которые она так умело дергала меня всю жизнь.

Но я забираю у нее и эту привилегию.

— И еще одно, — добавляю чуть жестче. — Если ты или Лиля еще хоть раз посмеете втянуть в свои разборки отца, если из-за вас с ним снова что-то случится… Я не знаю, что я с вами сделаю. Но обещаю, вам это очень не понравится. Я найму ему лучшую сиделку, перевезу в отдельную квартиру, которую сниму на другом конце города, и вы больше никогда его не увидите. Я серьезно.

Я разворачиваюсь и иду к выходу. За спиной — оглушительная тишина.

Они молчат. Обе.

Наверное, впервые в жизни жестко заело обоих.

Наверное, они, наконец, поняли, что я не шучу. Что во мне что-то сломалось. Или, наоборот, выросло — твердое и несгибаемое.

Выхожу на улицу, вдыхаю прохладный вечерний воздух. Руки дрожат. Ноги подкашиваются. Но сквозь ледяную пустоту, пробивается что-то похожее на выстраданную свободу.

Я сажусь в «Медузу». Долго сижу, упершись лбом в холодный руль. Слезы все-таки находят выход. Беззвучные, горькие, очищающие.

Я реву не от жалости к ним. Я оплакиваю себя. Ту Майю, которой больше нет. Удобную хорошую девочку, которая так отчаянно хотела быть любимой, что была готова заплатить за эту любовь любую цену. Сегодня эта девочка умерла. Земля ей пухом.

Кто родиться из пепелища — я пока и сама не понимаю.

Но знаю одно: это будет кто-то другой.

Кто-то, кто больше никогда не позволит вытирать о себя ноги.

Кто-то, кто, наконец, научится говорить «нет».

И жить для себя.

Сегодня вторник и до конференции осталось всего три дня.

Три дня, которые кажутся одновременно и бесконечностью, и одним коротким, судорожным вдохом перед прыжком в ледяную воду.

Мой кабинет превратился в штаб-квартиру, в центр управления полетами, где вместо космических кораблей — судьбы людей, многомиллионные контракты и репутация компании (почти без преувеличения) которая теперь стала и моей. Стол завален распечатками, графиками, списками. В воздухе висит плотный, наэлектризованный запах кофе и озона от работающего принтера. Я существую в этом хаосе и даже пытаюсь получить от него удовольствие. По своему извращенное, конечно. Последние несколько дней я почти не сплю, питаюсь на ходу, подпитывая себя кофеином, сэндвичами и боулами, которыми меня заботливо подкармливает моя верная Амина.

После того разговора с матерью и Лилей что-то внутри меня окончательно окаменело. Я выстроила стену. Высокую и непробиваемую. Времени прошло немного, но ни одна из них не дает о себе знать. Зато я каждый вечер с папой на связи. Ему явно пошел на пользу этот детокс: голос стал бодрее, он уже не просто отвечает на мои вопросы, а рассказывает о чем пишет свою новую статью, о своих учениках, которые где-то там по миру достигают своих вершин и он ими гордится, но больше всех гордится, конечно же, мной. Если бы я была уверена, что отселение его от матери будет и его решением тоже — не задумываясь уже бы это сделала. Но… они ведь семья. Моя семья.