Чтение онлайн

– - Выкормили себе на голову!
– - хрипло сказал старик в замасленной фуражке паровозного машиниста.
– - Имя-то -- Викентьевич! Из попов, что ли? Тьфу!

Наконец Леле удалось протолкаться к витрине. На мокрой газетной полосе перед ней замелькали имена Преображенского и Родионова. Подпись -"Профессор С. Рожнов".

Леля отошла от витрины и остановилась в бессильном гневе и смятении.

Откинув плечи и придерживая на животе раздутую газетами сумку, гордой походкой беременных прошла мимо женщина-почтальон. Она направлялась к подъезду академического дома, где жили Преображенский и Родионов.

Из форточки Сергея Викентьевича высунулась чья-то рука в широком обшлаге. Рука крошила хлеб для птиц.

Леля с трудом преодолела нелепое желание задержать почтальона.

Возле нее со скрежетом затормозила "Победа".

– - Здравствуйте, Леля!

Голос Преображенского прозвучал как-то неуверенно.

Никогда Леля не была такой косноязычной. Теребя поясок, она что-то бормотала о дождливом лете, о туристском походе, который отложили из-за дождей.

Преображенский усмехнулся. Леле стало невыносимо стыдно и своего косноязычия, и нарядной кофточки, расшитой на груди маками, и модной широкой юбки с пуговицами сзади.

Преображенский воспринял ее замешательство по-своему. После того, как нескольким студентам объявили выговор за "демонстративное хождение к профессору Преображенскому", он стал настолько обидчив и порой даже неоправданно подозрителен, что разговаривать с ним было нелегко.

"Победа" стрельнула сизым дымом и рванулась с места. Леля бросилась за ней.

– - Ростислав Владимирович!
– - почти с отчаянием крикнула она.
– - Я шла к вам... к вам!

Пока Преображенский снимал плащ, пиджак, ботинки и надевал домашние туфли, его дочь Нинель, повернувшись спиной к отчиму, чтоб не заметил густого слоя пудры под ее глазами, восхищалась кофточкой Лели.

– - Сама вышивала? Очень идет!
– - Едва за Ростиславом Владимировичем закрылась дверь кабинета, она шепнула: -- Читала? Облить грязью ни за что, ни про что! Я бы этого Рожнова своими руками...

– - Леля, прошу!
– - торопливо прозвучало из кабинета. Преображенский вышел к ней, подтягивая полуразвязанный в горошину, галстук. Не в пример Сергею Викентьевичу, который всю жизнь проходил в лоснящихся брюках, профессор Преображенский всегда следил за собой. Сейчас, когда многие считали его человеком конченым, он одевался, как артист.

Неторопливо сел, подставив лицо под освежающую струю настольного вентилятора.
– - Слушаю вас, Леля!

Леля молчала. Она пришла к Преображенскому за советом. Одним-единственным. Как ослабить удар. Ведь умрет Сергей Викентьевич.

Казалось, жужжание вентилятора сгустило тишину. Она стала осязаемо плотной.

– - ... Вы драматизируете, Леля! По юности лет... Этот Рожнов беспринципен, конечно...
– - Преображенский вдруг замолчал, лицо его стало сереть на глазах Лели, и она вскочила на ноги, решив, что профессору плохо... Он поднял вдруг поблекшее лицо:

– - Беспринципен, -- повторил он с каким-то болезненным сарказмом...
– Даже обличительные слова... м-да, теряют свою силу. Случайно ли? То и дело слышишь: "такой-то допустил беспринципность", "такому-то указано на беспринципность". Журим, как проказливых детишек. "Ах ты бяка. Как нехорошо! Но ты, конечно, больше не будешь?"

Продув костяную, с мундштуком черного дерева, трубочку, Преображенский взял из шкатулки щепотку табака.

– - Чехов, как вам известно, в свое время, писал: "Беспринципным писателем или, что одно и то же, прохвостом я никогда не бывал..." Ясно сказано о нашем брате, уважаемая Елена Петровна?

Преображенский постучал трубочкой по настольному стеклу, рассыпая крупицы табака.

В кабинет вошла бледная, краше в гроб кладут, Нинель.

– - Папа! Сегодня, вот...
– - протянув газету, она закусила губу.

Ростислав Владимирович скользнул взглядом по газетному листу.

– - Сергей Викентьевич вынул из ящика? Взгляни.

– - Нет еще.
– - Нинель отвернулась к окну.
– - Я попросила почтальона...

Синий гребень на ее сложенной в пучок косичке вздрагивал, как бант у плачущей девочки.

– - Леленька, -- несмело спросила она, -- вы не собирались к Сергею Викентьевичу?.. Я дам вам газеты, -- заторопилась Нинель.
– - На всякий случай возьмите валидол.

Когда Леля выходила на лестничную клетку, ее остановил встревоженный взгляд Ростислава Владимировича.

– - Обходиться с валидолом умеете?

На двери темнело круглое пятно, похожее на яблочко мишени: еще недавно здесь красовалась табличка из красной меди: "Профессор университета С.В. Родионов". Опустив газету в почтовый ящик, Леля постучала.

– - Кто там?
– - изнутри загремели цепочкой.
– - Леля? Какая Леля? А, заходите! Яша Гильберг не прислал первой главки диссертации?.. Рано? Что ж он там, по-вашему, по Башкирии своей собак гоняет?
– - Сергей Викентьевич вытянул газету из ящика, порвав ее об отогнутую жестяную дверцу. Пробежав глазами первую страницу, глянул на четвертую.

Его хриплый голос прозвучал неожиданно-весело:

– - Поздравляю вас, голубица моя!

– - С чем?

– - В Корее дело к миру идет!

– - К миру?
– - Леля хлопнула ладошками, пузырек с валидолом выскочил из рук и разбился.

– - Велика ли потеря?
– - спросил Сергей Викентьевич.

– - Валидол... отцу.

Сергей Викентьевич зашлепал по паркету высокими, как ботики, домашними туфлями.

– - Чего-чего, а этого добра...
– - он открыл шкафчик, уставленный десятками склянок, баночек, коробочек. Здесь же стояли ареометры, которыми, в случае необходимости, проверяли плотность молока. Сергей Викентьевич лечился гомеопатией и парным молоком. Кроме того, он каждое утро пил женьшень -- корень жизни, которому придавал исключительное научное и политическое значение.

Его отвлек от аптечки телефон, трезвонивший в комнате дочери.

Мальчишеский и самодовольный голос -- "Из отдела кадров звонят" -официально извещал: высокая комиссия обнаружила, что у Родионова в личном деле нет документов о присвоении ему профессорского звания. Настоятельно рекомендуется в трехдневный срок...

Сергей Викентьевич развел руками.

– - Эк их, казуистов! Справку. С тех пор прошло ни много, ни мало четыре войны и три революции. Мне да Тимирязеву Ленин сказал: "Вы наши красные профессора". И никакой бумажки не дал. Господи, владыко! Неужто от них никуда не уйдешь! Право слово, уйду!