Чтение онлайн

Сергей запомнил эти слова: Татарцев был искренен не тогда, когда говорил, а когда проговаривался.

Вершина была взята. Татарцев объявил диссертацию Рожнова "явлением, горением, борением"... Отныне Рожнову портило кровь лишь то, что возле него существовали еще люди, вовсе на него не похожие. Какие-то довоенные чистюли. Вроде Оксаны Вознюк, которая отказалась заклеймить Викентьича на юбилейной сессии, или Юрочки Лебедева. "А Леля? Неужели не простит?.." Впрочем, реакцию Лели он предвидел: "Строит из себя невинность". Все они такие же, как Рожнов. Все! Или будут такими!.. Чисты только дураки. Повсюду, в любом деле, одно и то же: молоко дают коровы, а ордена получают доярки...

Татарцев опять щелкнул выключателем. Совиные глаза погасли, и снова зажегся жидкий голубоватый свет.

– - М-м... "По 1943 г. на ответственной комсомольской работе. С 1944 г. адъютант командующего. В 1946 г. демобилизовался. С 1946 по 1947 г. снова на комсомольской работе. В 1947 г. поступил в аспирантуру".

Кончив чтение, Федор Филиппович произнес почти с завистью:

– - Неудивительно, что ты шагаешь семимильными шагами, Сергей Христофорович. С такой анкетой...

Их позвали к столу. Ополовинив графинчик водки, закусив золотистыми ломтиками семги, они продолжали беседу.

– - Трудно вам, Сергей Христофорович. Счастье биологам! У них...
– Татарцев поднял руку, сжав ее в кулак.
– - У них Трофим Денисович Лысенко. А у нас, -- он махнул рукой, как тряпкой.
– - Едва доходит до дела, ты да я, да мы с тобой.
– - Он вынул из кармана несколько страничек, сколотых скрепкой.
– - Студенчество рехнулось. Петиция в ЦК. Слышал? Нет?! Сергея Викентьевича наотмашь. Требуют убрать... На, прочти!

Сергей Христофорович читал "студенческий протест", плотно поджав губы, не выдавая, что сам писал его. Подписи позднее выколачивали...

– - Из отдела науки переслали министру. Мы, Сергей Христофорович, м-м, должны расследовать... Председателем комиссии назначен я. Но, увы, завтра вылетаю в Ленинград. Дело ляжет, м-м, на твои плечи. Бери письмо и разбирайся. Если Сергей Викентьевич в самом деле таков...

– - Федор Филиппович!
– - перебила его дородная багроволицая Гликерия Ивановна, мать Сергея, снимая с подноса серебряный судок с жареным гусем.
– А почему Сергея Викентьевича обозвали космополитом? Он ведь из русских русский, дворянской крови...

Рожнов в ярости дернул ее за широкую поплиновую юбку.

"Кретинка! Случись какой-нибудь поворот, Татарцев сразу припомнит..." Что делать? Жен бросают -- и то горят. А -- уйти от матери?! Кому интересны причины... Скажут, питекантроп. Нет уж! У каждого свой крест. Рожнов торопливо наполнил рюмки. Снова, в который раз, он завел разговор о "камне преткновения" (так он называл Оксану Вознюк, которая, по его убеждению, помешала изгнать Родионова...)

Татарцев заметил, что Оксана Сидоровна имеет заслуги в области военной техники, и перевел разговор на другую тему.

Рожнов ни минуты не сомневался, что дело тут вовсе не в научных заслугах Оксаны Вознюк. У Татарцева были какие-то свои соображения.

Рожнов хорошо изучил своего шефа. Татарцев и в самом деле давно выработал четкую программу: если есть в каком-либо вузе рвущийся из рамок "остроголовый", допустим, Сергей Викентьевич, должен существовать там и его могильщик, скажем, Вознюк из парткома. На этот раз ей не ускользнуть!.. Если есть Гильберг, должен существовать и Рожнов. А нет Рожнова, надо создать его...

Принцип: "Разделяй и властвуй!" Татарцев застенчиво называл "сохранением равновесия..."

В каждом вузе должно быть сохранено "равновесие". Какая чаша ни перетяни, все благо. В случае чего, он, Татарцев, тут как тут. Арбитр. Верховный судья...

Кроме того, Татарцев делил ученых на две основные категории: на тех, кто "вхож" к большим руководителям, и на тех, кто "не вхож". Первые относились для него к касте неприкасаемых.

Оксана Сидоровна Вознюк была, по его убеждению, "вхожа". Героя соцтруда дали по закрытой линии. В кабинете "вертушка" на столе. К тому же баба. Вторично замужем. На этот раз за академиком-атомщиком... Такая пролезет и там, где вода не просочится.

Татарцев поглядел на Рожнова с удовлетворением, как на дело рук своих, не подозревая, какой лютой ненавистью полон к нему Рожнов. Впрочем, может быть он и подозревал?.. Но для него не имело никакого значения, как к нему относятся те, кто стоит ниже него.

"Я отстаиваю правду дня, -- говаривал он самому себе.
– - Меня не интересует историческая правда. Возможно, через двадцать лет выяснится, что я был не прав... Ну и что? Значит, я ошибался вместе с веком... А с века, как говорится, и взятки гладки..."

В прихожей, доставая из кармана пальто перчатки, Татарцев вытянул вместе с ними какой-то конверт.

– - Да! Чуть не забыл. Еще одно письмо. Прочти, на досуге черкнешь объяснение.

Едва Татарцев уехал, Сергей вернулся в кабинет, вынул знакомый до последней буквы "гнев студентов", в досаде смял и швырнул в угол.

С помощью Татарцева он хотел разом опрокинуть в кювет скрипевшую "стариковскую телегу Викентьича-Преображенского". Татарцев -- хитрая бестия! Не хотите холеные пальчики обжигать? Хотите, чтоб я за всех вас таскал каштаны из огня? И раз, и другой. И устно, и печатно... А потом сделаете из меня мальчика для битья?!

Впервые в жизни Рожнов не сумел ни за кого спрятаться. Он опустился на корточки возле выдвинутого ящика стола, где лежал черновик "студенческого" письма.

Пытаясь обрести "твердость руки", он взвинчивал себя: "Бить Викентьича, лежачего, добрейщего, беззащитного. Прошу прощения, бейте сами! Сами! Я вам не наемная шпага".

Он долго вытягивал из конверта непослушными пальцами второе письмо. Оно называлось: "Как был сфабрикован протест молодежи".

Рожнов скользнул глазами по тексту. Не веря самому себе, трезвея, поднес бумагу к самым глазам.

"Е.П. Светлова, лаборант кафедры общего языкознания".

Грохнув что есть силы по стеклу, Рожнов погрозил в окно окровавленным кулаком.

– - Ну, подожди!..

II

Ждать пришлось недолго. Спустя неделю мать Рожнова внесла кипу газет и журналов, от "Нового мира" до "Молодого колхозника", от "Советского спорта" до "Литературной газеты". Он выписывал все -- главным образом, чтобы досадить мамочке. Это была его давняя месть. Швырнув почту на стол, мамочка простонала, как всегда: "Столько денег -- на что?!"