Чтение онлайн

— Это было самое эмоциональное, что я когда-либо слышала от тебя, Дин! Это, должно быть, был настоящий смертельный шок, если он сломил твое унылое поведение и вызвал такую дикую страсть.

Она натянула повязку на глаза, ухмыляясь. В ее улыбке было что-то тревожно-хищническое: слишком много зубов, и все они слишком белые.

— Расскажи мне все, — скомандовала она. — Все, что ты запечатлел в своем симпатичном маленьком черепе, Диниос Кол. Вперед.

Я открыл свою сумку запечатлителя, достал флакон с ароматом щелочи, откупорил его и глубоко вдохнул. Затем я почувствовал, как у меня защипало в глазах, и начал говорить.

| | |

КОГДА ДЕЛО ДОХОДИЛО до человеческого тела, имперские апотекали предпочитали два метода изменений: прививки, которые вносили единичные изменения, короткий всплеск роста — скажем, придавали человеку повышенную выносливость, иммунитет, более четкое зрение или крепкие кости; и суффозии, которые были гораздо более агрессивными и — самое главное — меняли тебя раз и навсегда, а также всех детей, которые могут у тебя родиться после этого. (Если, конечно, твой кровоток позволял тебе иметь детей. Обычно не позволял.)

Это, безусловно, означало, что солдаты Империи всегда были лучше, чем у большинства других стран. Но сердцем Империи были сублимы: группа людей, получивших суффозии для мозга и развития, которая планировала, управляла и координировала все, что делали многие иялеты Империи.

Каждый тип сублимов был особенным. Были аксиомы, люди, чей разум был изменен, чтобы обрабатывать вычисления с нечеловеческой точностью; лингвы, наделенные нечеловеческими способностями говорить, читать и писать на бесчисленных языках; пространственники, измененные, чтобы обладать нечеловечески точным пониманием пространства, что делало их потрясающе хорошими картографами; и еще несколько других странных видов, которые встречались очень редко.

Эти суффозии были не из приятных — многие из них сокращали жизнь тех, кто их принимал, на годы, если не десятилетия, и почти всегда делали людей бесплодными, — но сублимы были незаменимы. Требовалось немало хитрости и планирования, чтобы пережить то, что приходило с морей на восток каждый сезон дождей.

Самыми востребованными были запечатлители, такие как я, которые были наделены способностью запоминать все, что они видели, действуя как живые библиотеки информации. Это было расширение сознания, которое я использовал, рассказывая Ане о своем расследовании: я запомнил и описал ей все, что видел, повторил каждый фрагмент произнесенной речи точно таким же тоном, каким я слышал, как это было сказано мне. Все, что я запечатлел за время своего пребывания в этом особняке, я теперь отдал Ане в течение почти четырех часов.

Когда я закончил говорить, солнце уже зашло. Одинокий мей-фонарь в углу начал мерцать, когда маленькие червячки внутри проснулись, принялись поедать свои пищевые гранулы, лежавшие на дне, и начали светиться. Не было слышно ни звука, кроме одинокой, печальной песни какой-то далекой птицы в джунглях.

Ана резко вдохнула, словно пробуждаясь от глубокого сна, и выдохнула.

— Хорошо, — сказала она. — Очень хорошо. У меня есть несколько вопросов, Дин...

И она задала мне много странных вопросов. Сколько шагов мне потребовалось, чтобы пересечь весь дом? Была ли Геннадиос левшой или правшой? Были ли у Уксоса заметные шрамы на руках? Заметил ли я недавно потревоженную почву по краям стен поместья, возможно, влажную нижнюю часть мульчи, взбитую проходящим мимо ботинком?

С каждым вопросом я улавливал запах щелока, чувствовал, как у меня рябит в глазах, а затем ответы слетали с моих губ со всей грацией тошнотворной отрыжки: восемьдесят девять шагов; Геннадиос положила правую руку поверх левой, лежавшей у нее на коленях, показывая, что она правша; на тыльной стороне большого пальца правой руки у Уксоса были два тонких белых шрама, и хотя костяшки его пальцев были в крови, это произошло из-за растрескавшихся мозолей; нет, я не видел никакой взбитой мульчи, за исключением небольшого участка, потревоженного дроздом.

Наконец Ана замолчала. Затем она сказала: «Спасибо тебе за все это, Дин. — Ее пальцы затрепетали в складках платья. — Семья Хаза… Ты с ними не знаком».

— Я знаю, что они богаты, мэм. Знают, что они владеют многими вещами во внутренних районах Империи. Но на этом мои знания заканчиваются.

— Мм. Они джентри. А это значит, что они владеют самой ценной вещью во всей Империи. — Ее рука метнулась вперед, и она сорвала комок засохшей грязи с моего ботинка и раскрошила его в пыль. — Землей. Требуется много земли, чтобы вырастить все растения и животных, а также реагенты для проведения многочисленных преобразований в Империи. Просто непостижимо огромные сельскохозяйственные работы, разбросанные по второму и третьему кольцам Империи. Это означает, что уши Империи более восприимчивы к голосу джентри, и такие люди не обязательно чувствуют, что им нужно постоянно соблюдать все наши законы, а это может усложнить задачу, когда они оказываются втянутыми в такое подозрительное дерьмо, как это.

— Разве я не оправдал ваших ожиданий в этом отношении, мэм? — обеспокоенно спросил я.

— О, нет, нет. Ты отлично справился, Дин. Я имею в виду, что, если бы я была на твоем месте, я бы нашла кубок вина этой долбаной экономки и высыпала бы в него наперсток толченого стекла. Но на самом деле, для твоего первого расследования убийства ты справился феноменально: приехать в поместье Хаза и допросить каждого свидетеля — это не то, с чем многие справились бы так хорошо.

— Спасибо, мэм, — сказал я, довольный.

— На самом деле, Дин, я бы сказала, что у тебя как раз тот аппетит к скучной, нудной работе, который делает помощника расследователя выдающимся специалистом.

— Спасибо, мэм, — сказал я, гораздо менее довольный.

— И это не твоя вина, что ты не в состоянии разобраться в том, что произошло. Апотекали этого кантона настолько глупы, что, должно быть, считают пару брюк увлекательной головоломкой. — Она сняла повязку с глаз. Ее глаза забегали в глазницах так быстро, что зрачки почти слились в одно пятно. — Сладкий, болезненный цветок... белый, фиолетовый и желтый, растущий из плоти человека… Скажи мне, Дин. Ты знаешь кантон Ойпат?

Я представил себе карту Империи: огромное колесо со спицами внутри колеса со спицами; изогнутые стены выступают в роли ободов, дороги — в роли спиц. Но, несмотря на то, что я помнил все кантоны Империи, я не знал Ойпата.

— Я... нет, мэм, — сказал я.

— Неудивительно, — сказала она. — Около одиннадцати лет назад кантон пал жертвой заражения. Какой-то умный апот решил изготовить дешевый пергамент и сделал суффозию в какую-то траву, которая росла очень, очень быстро… Это растение называлось яблонетрава — простой сорняк, похожий на побег-траву. Оно росло из крошечных, похожих на споры семян, и у него был белый цветок с желто-фиолетовой внутренней частью и довольно неприятным ароматом. Но после суффозии яблонетрава стала расти слишком быстро. Она заполонила каждый клочок земли в кантоне Ойпат, уничтожив большую часть дикой природы, а когда почва закончилась, трава научилась расти в древесине домов и строений и даже по бокам деревьев. Но самым тревожным было то, что случилось с людьми, которым посчастливилось искупаться в реках, расположенных ниже по течению от этой травы.

— Она... она росла внутри людей, мэм? — спросил я.

— Правильно, Дин. Очень хорошо! Большинство новообразований можно было удалить хирургическим путем, но другие... Что ж. Им повезло меньше. Споры растения даже пытались прорасти на стенах и дверях из папоротниковой бумаги, которые, как ты точно заметил, довольно устойчивы к таким вещам. В основном они почернели и заплесневели, чтобы споры не пустили корни. Если просто положить яблонетраву рядом с папоротниковой бумагой, на ней за считанные часы вырастут черные точки. Но... — Она встала и принялась расхаживать взад-вперед по своему маленькому домику. — Я никогда раньше не слышала, чтобы яблонетрава росла так убийственно быстро. И могла разрушать потолки и стены. Это совсем другое... и гораздо более смертоносное.