Чтение онлайн

Из дхьяни-будд особенным почетом пользуется Амитабха, имя которого означает «неизмеримый блеск». Предполагают, что этот образ возник в буддизме под иранским влиянием. Согласно легенде, много веков назад жил монах Дхармакара, который дал обет стать буддой, но лишь при том условии, что он, ставши буддой, будет властелином счастливой страны, обитатели которой будут жить в непрерывной радости, пока не обретут нирвану. В эту райскую страну (Сукхавати) попадают те, кто верит в Амитабху.

Из бодисатв наибольшим почетом пользовался Авалокитешвара (имя состоит из двух частей: Ишвара – господин, господь, и Авалокита – трудно переводимое слово, по смыслу что-то вроде «с состраданием смотрящий вниз»). Образ этот невыразимо прекрасен и трогателен. Авалокитешвара достиг полного просветления, но он дал клятву войти в нирвану не раньше, чем будут спасены все живые существа, т.е. он навечно остается в сансаре, чтобы помогать им, руководствуясь безграничным милосердием. Сохранилась легенда о нисхождении его в ад, после чего ад превратился в рай. Авелокитешвара, таким образом, не похож на ту известную личность, которая показалась на пять минут, пообещала скоро придти и слиняла бесследно, а верующие тщетно ждут ее вот уже 2000 лет. Авалокитешвара – всегда с людьми.

В образе грядущего будды Майтрейи, как и в образе Амитабхи, также видят иранское влияние и прямо сравнивают его с Митрой, [С.Радхакришнан, цит.соч., стр.567.] который у митраистов выполнял роль Саошьянта, т.е. Христа.

Восторженная любовь (бхакти) верующих и безграничное милосердие свыше делают махаянистский буддизм очень похожим по религиозному настроению на христианство.

В махаяне, как и в хинаяне, существовали разные школы. Одна из них называлась йогачара, потому что ее сторонники считали, что абсолютная истина достижима лишь теми, кто практикует йогу, или виджняна-вада, потому что согласно этой школе весь мир идеален и нет ничего реального, кроме сознания (виджняны).

Но наибольшее влияние имела другая школа – мадхьямиков, которую возглавлял самый знаменитый буддийский философ Нагарджуна. Ориентировочно временем его жизни считается II в. н.э. Согласно его учению, как внешние объекты, так и внутренние состояния сознания представляют собой пустоту (шунью). Мы спим, даже когда бодрствуем. Даже сознание (виджняна) нереально, так как мы не можем сказать о нем что-либо определенное. Природа мира, как развивающегося процесса, заставляет нас отрицать его абсолютную реальность. Мир лишь комплекс отношений. Нет вселенной вне бога и нет бога вне вселенной, и тот и другая в одинаковой степени только видимость. Нагарджуна докатывается по этой дорожке до утверждения, что «в действительности нет Будды». «Нет смерти, нет рождения, нет различия, нет постоянства, нет множества». Природа – это видимость, но существует вечная основа, бесконечность, из которой все выходит и куда все уходит.

Странный, исчезающий из-под рук мир Нагарджуны пытаются перетолковывать в том смысле, что под шуньей подразумевается не абсолютное небытие, а относительное бытие. [Там же, стр.567.] Но как ни толкуй, поневоле всплывают в памяти знакомые образы Брахмана и майи. Объявив мир иллюзорным, махаяна совершила шаг назад по сравнению с хинаяной, шаг в сторону ведантистского индуизма.

В порядке исправления крена такой же полезной прививкой, как и для индуизма, оказался для буддизма тантризм. Нагарджуна выдвинул интересный тезис: сансара есть нирвана, но для него их тождество заключалось в их нереальности. Тантризм перевернул вопрос с головы на ноги и стал искать нирвану в реальном мире и нашел ее в любовных объятиях. С особенным восторгом эта идея была принята в Непале и Тибете: будды и бодисатвы живо получили жен, храмы украсились изображениями обнявшихся божественных пар, шокирующими чопорных христианских миссионеров, а в буддизме появился дикий для христиан, но вполне естественный для нормальных людей институт женатых монахов. Правда, впоследствии эта система потерпела поражение в Тибете после реформы, проведенной Цзонкабой (1356-1418), основателем ламаизма, и сохранилась до сих пор лишь в Бутане и Сиккиме. Но все эти веселые события уже выводят нас за рамки арийского мира.

Но эти рамки перерос сам буддизм: он распространился на Бирму, Таиланд и страны Индокитая, возобладал в Тибете и Монголии, невзирая на сопротивление конфуцианцев утвердился в Китае, но особенно по вкусу пришелся японцам. Япония сегодня – главная цитадель буддизма в мире, в котором все перемешалось: европейцы исповедуют еврейскую религию, японцы – арийскую.

Махаянистский буддизм настолько сильно пропитан индуистскими учениями и обрядами, что его называют «экспортной формой индуизма», [H.v.Glasenapp, цит.соч., стр.259.] подобно тому, как христианство является экспортной формой иудаизма. Современные индийские мыслители положительно относятся к махаяне. С точки зрения Дж.Неру, Махаяна «больше походила на разновидность арийской религии, потому что она особенно близко подошла к брахманистским системам и формам». [Дж.Неру, цит.соч., стр.180-185.] По мнению Ауробиндо Гхоша, махаяна приближается к точке зрения Бхагавадгиты. [Sri Aurobindo, цит.соч., стр.501.] С ним согласен и Радхакришнан, для которого «религия махаяны практически не отличается от религии Бхагавадгиты». [С.Радхакришнан, цит.соч., стр.513.] Постепенное сближение махаянистского буддизма с индуизмом и привело в конечном счете к полному поглощению буддизма породившей его индийской почвой. Будда был объявлен одним из воплощений Вишну, целью которого в благожелательной легенде было запрещение кровавых жертвоприношений, а в неблагожелательной – проповедь ложного учения, для того чтобы увлечь к погибели расплодившихся демонов в людском образе.

«Буддизм исчез, смешавшись с индуизмом, – пишет С.Радхакришнан. – Буддизм умер в Индии естественной смертью. Утверждение, будто фанатики-жрецы силой вытеснили буддизм, является вымыслом... Насильственное искоренение буддизма в Индии – это легенда». [С.Радхакришнан, цит.соч., стр.520.] Однако именно за эту легенду, приписывающую Кумариле физическое истребление буддистов, ухватился Л.Н.Гумилев [Л.Н.Гумилев. Старобурятская живопись, стр.38.], чтобы любезное его сердцу христианство со своим истреблением инаковерующих не выглядело столь одиноко и одиозно на фоне арийской веротерпимости. Гумилев пускает в дело и легенду, раз она работает на его концепцию, а то, что эта легенда не соответствует исторической правде – ему наплевать. Для христианского жулика любая липа сойдет. И все же истребление буддистов в Индии имело место, только осуществляли его не индуисты, а мусульмане, когда захватили Бихар в 1193 г. [H.v.Glasenapp, цит.соч., стр.197,253.]

Буддизм начисто исчез в Индии, но сохранился в окружающих ее странах в двух известных нам формах, которые не признавали друг друга. Лишь в 1871 г. в Мандалае (Бирма) состоялся V буддийский собор, на котором был утвержден канонический текст Типитаки, вырезанный потом на 729 мраморных плитах. Вокруг этих плит возник храмовый комплекс Кутодо, ставший с тех пор местом паломничества буддистов.

Буддизм в наше время тоже предпринимает попытки завоевания Запада, причем особенным успехом пользуется школа дзен.

Мы знаем ее под японским названием, которое в Китае звучит «чань», а в индийском оригинале «дхьяна» и означает «созерцание, размышление». Столь длинный путь, проделанный этим учением, порождает подозрения: не наглоталось ли оно по дороге чего-нибудь неарийского? Алан Уоттс, например, прямо утверждает, что столь характерная для школы дзен идея мгновенного прозрения более подходит китайскому образу мышления, чем индийскому, [Alan Watts. The Way of Zen. стр. 103.] но, вопреки этому утверждению, мы впервые находим эту идею в произведениях индийского махаянистского буддизма, цитируемых тем же Уоттсом. Так «Ланкаватара-сутра» говорит и о постепенном, и о внезапном прозрении, а «Ваджрачхедика», исходя из известного тезиса «нирвана есть сансара» приходит к выводу: «Если нирвана действительно – здесь и теперь, то искать ее – значит потерять ее, поэтому достижение ее постепенными этапами – вряд ли подходящий способ. Ее нужно увидеть в данный момент, непосредственно». [Там же, стр. 98.]

Согласно легенде, чань занес в Китай в V в. индийский монах Бодхидхарма, который несколько лет сидел в созерцании, уставившись на стену, так что у него отнялись ноги. Но подражателей его уже стали осмеивать. К одному из них подошел другой монах и спросил, зачем он так сидит. «Чтобы стать Буддой», – ответил тот. Тогда второй монах сел рядом и стал полировать черепицу. «Что ты делаешь?» – спросил первый монах. «Зеркало», – ответил второй. «Но разве можно таким способом сделать зеркало?» «А разве можно стать Буддой, сидя, уставившись на стену?»

Утвердилась вторая точка зрения. Школе дзен стали претить «искусственность, любая поза, любой внешний знак внутренней значительности». Стало считаться возможным достижение просветления в любой ситуации. «Последователи дзен должны затеряться в мире, а не замыкаться в стенах монастыря». [Е.В.Завадская. Восток на Западе. М., 1970, стр.23-24.]

Отрицание ритуала как способа общения с Богом сказалась в особой форме единения в рамках дзен религии и искусства. На «иконах» в дзенском религиозном ритуале чаще всего изображен пейзаж или ветка цветущей сливы. [Там же, стр.28,31.] Словом, дзен стремится через мгновение постичь вечность. С одной стороны – освобождение от времени, с другой – от всяких условностей, включая моральные. [A.Watts, цит.соч., стр.218,127.] Путь дзен начинается с освобождения от иллюзии, которая состоит в преследовании несуществующей цели – добра без зла. [Там же, стр.145.]

Стоп. До сих пор все было хорошо и красиво, но когда мне начинают говорить о вечности и неизбежности зла, внутри меня загорается красная лампочка и раздается сигнал тревоги. И я начинаю вспоминать, что во всемирном царстве сионских мудрецов будет одна господствующая религия, в которой соединятся православие, католицизм и преобразованный буддизм. Я начинаю вспоминать, что еврейский мистик Мейринк, автор каббалистического романа «Голем» и глава пражской теософской ложи Голубой звезды стал буддистом, что с ним и с этой ложей был связан поклонник дзен-буддизма еврейский композитор Малер, а сегодня на Западе дзен пропагандирует еврейский писатель Сэлинджер. И от такой компании хочется держаться подальше.