Чтение онлайн

На большой высоте они перелетели линию фронта. Дальше их путь — к берегу Азовского моря, в тот район, где замечены новые аэродромы и оживление на воздушных дорогах.

Селезнев включил радиофон.

— Алеша, — окликнул он Рокотова, — смотри: прямо по курсу «фокке» и «мессершмитты».

— Вижу, — отозвался Рокотов. — Атакуем?

— Давай!

Круто задрав носы, истребители пошли вверх.

— Селезнев, — крикнул Рокотов, — над тобой «фокке», заходи ему в хвост!

— Ахтунг! Ахтунг! — ворвался в радиофон чужой голос. — Селезнев! Знаменитый Селезнев!

Майор стремительно бросился на «фокке-вульф». Оставляя в небе черный густой хвост дыма, фашистский флагман рухнул вниз. «Мессершмитты» насели на Селезнева.

Воздушный бой увел Рокотова в сторону от майора.

В то время когда Селезнев своим излюбленным приемом — ударом сверху вниз — атаковал одного из фашистских летчиков, другой успел зайти в хвост советскому самолету.

— Майор, сзади «мессер»! — предупредил Рокотов и устремился на помощь другу. Но за истребителем Селезнева уже потянулся шлейф дыма.

— Степа, Степа! — крикнул Рокотов.

Ответа не было.

Через минуту Рокотов увидел, как от самолета отделилась черная точка и над ней возник белый круг парашюта.

Из-за малой высоты приземление было неудачным: Селезнев, ударившись о землю, потерял сознание. Когда он открыл глаза, его окружала толпа горланящих солдат. Среди грязно-зеленых шинелей выделялись черные мундиры эсесовцев. Один из солдат держал пистолет Селезнева. Высокий эсесовский офицер рассматривал вытащенную из планшета летчика грамоту Героя Советского Союза.

— О, руссише асс! — закричал он и с видом победителя потряс грамотой над головой Селезнева.

В штабе авиационного корпуса «Викинг» стояла солидная тишина, лишь изредка нарушаемая шагами штабных офицеров.

Худой гестаповец с моноклем, в плаще без знаков различия прошел через приемную и носком сапога распахнул дверь в кабинет начальника штаба. Прежде чем он переступил порог, в кабинет вошли два его страшных пса.

Створки двери несколько мгновений оставались открытыми, и адъютант видел, как тучный и неповоротливый шеф вскочил, будто его подбросило пружиной, и прохрипел:

— Хайль Гитлер!

— Хайль Гитлер! — довольно небрежно ответил вошедший, и дверь затворилась.

Скоро гестаповец в плаще деревянным шагом промаршировал обратно. Вокруг него, косясь на шествующих впереди псов, суетился начальник штаба.

— Вы все поняли? — спросил эсесовец в плаще.

— Да, господин обер-штурмбаннфюрер! Но неужели действительно сам Селезнев? Необычайная удача!

«Ого! — отметил про себя адъютант. — Гость без знаков различия — большая шишка!»

…Машина, в которой везли Селезнева, остановилась около одноэтажного здания сельской школы.

— Вылезайт! — скомандовал один из конвоиров. Эсесовцы стали выталкивать майора из машины.

С крыльца школы спускался высокий фашист в черном плаще, с моноклем в глазу, увидев его, конвоиры заработали кулаками еще старательнее. А он неожиданно прикрикнул на них. Селезнев разобрал, что гитлеровец запретил бить его. Это было странно…

Майора провели по длинному коридору и указали на дверь с табличкой: «учительская».

Его допрашивал безукоризненно говоривший по-русски полковник, начальник штаба корпуса. На допрос собрались почти все чины штаба: не так-то часто представлялся случай увидеть живого русского асса.

Полковник был чрезвычайно вежлив и предупредителен.

«В чем дело? Почему он меня так охаживает?» — думал Селезнев. Отвечать на какие-либо вопросы он отказался и молча слушал, что говорил немец.

Из дальнейших слов полковника стало ясно, в чем дело.

— Завтра утром вы вылетите в Берлин, — многозначительно поднял полковник толстый палец. — В Берлин!.. О, вас может захотеть увидеть фельдмаршал Геринг… Конечно, захочет. А может быть, сам фюрер…

Селезнев молчал.

Видя, что от пленного ничего не добьешься, полковник приказал отвести его в тюрьму гестапо, а сам отправился с докладом к обер-штурмбаннфюреру.

У обер-штурмбаннфюрера СС Ульриха фон Гарденберга была одна страсть — сильные, породистые и обязательно злые собаки. Дома он имел большую псарню и в Россию привез двух своих любимцев. Это были самые свирепые экземпляры из его коллекции: темный, почти черный Вотан и светло-серый, дымчатый Голиаф. Куда бы ни шел обер-штурмбаннфюрер, за ним, как тени, следовали две волчьего облика овчарки, готовые по первому знаку разорвать в клочья каждого. Под их защитой Гарденберг чувствовал себя значительно безопаснее, чем под охраной двух здоровенных эсесовцев.

Полковник рассказал Гарденбергу о своей неудачной попытке поговорить с русским летчиком «по душам» и завербовать его на службу к фюреру.

— Черт побери, — скрипнул зубами обер-штурмбаннфюрер, — досадно! Будь он немного посговорчивей, я бы гарантировал вам орден из рук самого фюрера. Да и мне кое-что перепало бы… Досадно!

— А может быть, — вкрадчиво заговорил полковник, — повесить? А?

— Я не прочь, но этот белобрысый — птица большого полета. Я доложил в Берлин, и там согласились со мной, что его переход на нашу сторону дал бы замечательный резонанс… Раскаявшийся Герой Советов — это звучит.

— Ну, а потом?

— Потом, — усмехнулся обер-штурмбаннфюрер. — «Мавр сделал свое дело, мавр может уйти». Убит при попытке к бегству. А то — Дахау или Освенцим…

В камере, куда ввели Селезнева, ничком на нарах лежал человек с перевязанной головой. Это был тоже «живой трофей» — старшина второй статьи с крейсера «Красный Кавказ» Анисим Зубков. На допросе в гестапо ему объявили, что повезут в Германию.

— Плохо наше дело, товарищ майор. Плохо — и точка! — говорил Зубков Селезневу. — Что о нас товарищи подумают, когда узнают, что мы, живые и здоровые, по Германии ездим и своим видом фашистов развлекаем?! Синее море, зеленый гай… Бежать надо! Обязательно бежать, и сегодня же ночью, а то завтра поздно будет. Завтра в это время мы, пожалуй, уже в Германии будем, а там трудненько с якоря сняться. Сегодня — и точка!

— Точка-то точка, слов нет, — невесело улыбнулся Селезнев. — Да как?.. — Он показал на толстые оконные решетки.

Зубков тяжело вздохнул.

Они долго сидели молча. Вдруг майор оживился:

— Слушай, Анисим Платонович, а что, если…

Всю ночь Селезнев и Зубков не спали. До мельчайших деталей разработали они смелый и дерзкий план.

— Дело, конечно, опасное, — говорил Селезнев, — но нужно рисковать, другого выхода нет. А плен хуже смерти.

— Не дрейфь, браток, — ободряюще прогудел моряк и громко засмеялся. Часовой поспешно открыл «глазок».