Зарево
Шрифт:
Болек рассказывал о своих делах, а я мысленно перенесся в те дни и в те минуты, которые меня наполняют каким-то чувством подсознательного страха.
Ход фронтовых событий настолько изменчив, что трудно со всей точностью восстановить их уже спустя три дня, не говоря о восстановлении деталей за несколько лет. Однако есть события, которые не забываются никогда.
Мне захотелось, например, узнать все о старшем сержанте Фургале.
— Он ранен, — сказал Болек, — но не тяжело.
Я успокоился.
— Скажи, Болек, почему он меня так преследовал, а при случае и тебя?
— Ты напоминал ему его сына. А когда ты пошел в офицерскую школу, он просто места себе не находил.
— А где его сын?
— В том то и дело, что он не знает. Отсюда одновременно и неприязнь, и любовь к тебе.
К нам подошли несколько солдат.
— Не узнаешь? — спросил Болек.
Один из них, мой бывший взводный, отдал честь и двинулся ко мне. Мы бросились друг другу в объятия.
— Владек! Ах ты старое Пудло![4] — крикнул я фамильярно, несмотря на то, что это был мой бывший непосредственный начальник.
Капрал Пудло пришел в себя и начал обращаться ко мне: «гражданин поручник».
— И Хим-дым (так мы звали нашего химинструктора) с тобой! А это кто? — показал я на третьего.
— Это новенький. Он на твоем месте.
— Только ты, брат, старайся, — сказал я, протягивая ему руку, — иначе… — Что добавить, в голову мне не приходило, но третий выручил меня резким: «Так точно!» — А помнишь, — обратился я к Хим-дыму, — как ты устроил химическую тревогу, увидев горящую конфетную начинку на кондитерской фабрике? Чтоб тебе ни дна ни покрышки… Побегали мы тогда два часа в противогазах.
— На этой войне я, пожалуй, уже больше не понадоблюсь, — пошутил Хим-дым. — Может, только для проверки тех несчастных противогазов…
— Хорошо, чтоб так было. А ты, маэстро, — обратился я к Владеку, — помнишь, как кричал с дерева у Вислы, просидев на нем целый день на дежурстве, чтобы я играл тебе внизу на скрипке? «Играй, маэстро, — кричал ты, — что-нибудь для души, грустное!..» «В прифронтовом лесу» трудно было играть на скрипке, а «Соловьи, соловьи» выходили значительно лучше. Не говоря уже о популярной арии «Пой, цыган…». А что с Лосем? — спросил я, поскольку слово «цыган» ассоциировалось у меня с южанами вообще.
— Он в офицерской артиллерийской школе.
— Ого, скажи пожалуйста…
Не говорили мы только о будущем.
Перед парадом, который состоялся несколько дней спустя, мы узнали из приказа, что наша дивизия награждена орденом Красного Знамени и что ей присвоено наименование Варшавской. Ходили даже слухи, что нас оставят здесь в качестве постоянного варшавского гарнизона.
Однако на следующий день мы двинулись на запад. Нас заменила 5-я дивизия из состава 2-й армии.
Шли мы во втором эшелоне 1-го Белорусского фронта.
В Сохачев вошли в морозную январскую ночь. В Коваль — в солнечный полдень, горячо приветствуемые жителями местечка. Во Влоцлавек — ночью, но в этом городе нас задержали на несколько дней, чтобы привести в порядок после напряженного марша. Теплое гостеприимство рабочих, угощение, плачущие во время прощания девушки, платочки на память, заверения писать и возвращаться тем же путем.
В Быдгощ мы вошли снова ночью среди толчеи советских и польских войск. В городе горело много домов, лежали неубранные трупы.
В Венцборке мы пересекли бывшую польско-немецкую границу. Вдоль дорог валялись трупы людей и лошадей, остовы автомашин.
Вручаю солдатам выписки из приказов с благодарностью Верховного Главнокомандующего Красной Армии и командования Войска Польского за взятие Варшавы.
Место расквартирования — Ястрове. Питание заметно улучшается: пополняем свои запасы из немецких складов. Противник покидает местность вместе с гражданским населением, оставляя значительную часть движимого имущества. В некоторых домах находим следы, свидетельствующие о польском происхождении хозяев: изображение орлов, картины, книги. В порыве ненависти мы хотели уничтожить эти дома, однако немного остыли, встретив нескольких местных жителей. Оказалось, здесь жило много поляков.
Останавливаемся у одного из них. Не очень ему доверяем: «документом», свидетельствующим, что он свой, является «Капитал» Маркса на немецком языке и невероятно ломаный польский язык.
Солдаты из тыла первого эшелона рассказывают, что несколько дней назад здесь сбили немецкий самолет. Один из летчиков, уже спускаясь с парашютом, стрелял сверху. Этот погиб. Другой же приземлился с поднятыми руками, но сразу же исчез, будто сквозь землю провалился.
Настроенные таким образом на повышение бдительности, допрашиваем всех гражданских лиц. Поскольку в батареях порой не знают, какое решение принимать, на всякий случай коренных жителей направляют к офицерам контрразведки.
Едим изысканные консервы, пьем великолепные напитки. Несмотря на это, у солдат наблюдаются случаи заболевания цингой.
В это время появляется фронтовое понятие: трофеи.
Вчера вечером мы «атаковали» склад горящих консервов. Все было как на учениях: бег с винтовкой наперевес, с прикрытым лицом, в направлении горящего склада, короткий укол штыком, мгновенный отскок — и несколько банок горячей говядины в собственном соку становятся законной собственностью.
Входим в первый эшелон и продолжаем самый тяжелый в истории 2-й дивизии путь. Перед нами сильно укрепленные позиции, последняя линия обороны Поморского вала. Направление удара — Мирославец. Яростно защищается крепость Пила. Не подозревая, какие события нас ждут, отдохнувшие и веселые, идем вперед. С каждым новым местом привала прощаемся песенкой:
Будь здорова, дорогая,
Я надолго уезжаю
И, когда вернусь, не знаю,
А пока — прощай…
Огромное количество разноцветных ракет, бороздящих небо, говорит о близости переднего края. Таблички, сделанные из наспех отесанных дощечек, и стрелки с указателями ориентируют в расположении «хозяйств», получивших названия по фамилиям командиров.
В военные действия включаемся ночью — внезапно, стремительно. Наша задача — задержать вражеские танковые подразделения, пробивающиеся из окружения. Местность, лесистая и холмистая, с множеством озер и рек, покрытая железобетонными укреплениями, была чрезвычайно тяжелой для наступления и исключительно благоприятной для обороны. Огонь мы начали прямо с марша. Идут тяжелые бои под Подгаями и Надажицами, день и ночь, без перерыва на отдых или еду. Предусмотрительные солдаты чудесным образом используют сковородки, жаря на них все, что удается добыть. Добрые старые сковородки стали теперь единственным средством приготовления горячей пищи.
Дает себя знать отсутствие идеальной схемы наступления, которому обычно предшествует мощная артиллерийская подготовка. Стреляем экономно, постоянно, но очень медленно передвигаем огневые позиции вперед.
Мирославец был последним бастионом в системе немецкой обороны в главной полосе Поморского вала. Мы продвигались к нему в ожесточенных, бесконечных боях. Подход к городу затрудняла неблагоприятная предвесенняя погода.
На следующий день, покружив лесными дебрями, выходим на опушку леса, откуда уже были видны строения Мирославца. В бой вступают танки. 5-й и 6-й полки нашей дивизии спешат на помощь танкистам. Нам выпадает на долю поддержка огнем 2-го полка. Но, прежде чем мы начали вести огонь, огромная волна самолетов противника подвергла бомбардировке наш передний край и артиллерийские позиции. Наших зениток даже не видно. Вместе с пехотой, продвигавшейся вдоль шоссе, открываем огонь из винтовок и пулеметов по пикирующим самолетам. От чудовищного грохота дрожит земля.