Чтение онлайн

Тринадцатый день на полигоне начался отлично. Впервые из пушек стреляли заряжающие. Это было их боевое крещение. Было заметно, что они очень волнуются и стараются добиться как можно лучших результатов. Так уж получается, что любая стрельба, даже из рогаток, вызывает желание состязаться с кем-нибудь, проверить свое умение. Я никогда не верил и не верю тому, что бойцу все равно, попадает он в мишень или нет.

Первый заряжающий поразил третьим снарядом мишень, имитирующую вражеский танк. Следующим стрелял рядовой Мирослав Гирко, один из лучших заряжающих в части. Когда танк двинулся, я подошел к стереотрубе. До меня не долетел еще грохот выстрела, а я увидел пробоину в толстом слое фанеры, за нею вторую и третью. Было на что посмотреть: концерт, а не стрельба. Другие стреляли не хуже. Скоро мишень пришлось заменить. Она выглядела как решето. Вечером мы привезли ее в лагерь и установили перед палатками нашей роты. Она говорила убедительнее любых слов о качестве стрельбы.

Наступила очередь стрелять и моему заряжающему. Я был командиром взвода, а одновременно и командиром танка. Поскольку стрелял солдат моего экипажа, я должен был ехать вместе со всеми. Место заряжающего занял командир орудия. На этот раз он заряжал пушку и пулемет.

Мы уселись в машину, я включил рацию и связался с «башней». Кристин опустил ствол пушки, включил электроспуск. Когда я услышал в наушниках команду «К бою!», механик-водитель уже включил первую скорость. По команде «Вперед!» он передвинул рычаг коробки передач, и мы тронулись. С этой минуты дорога была каждая секунда. На «башне» включили секундомеры.

— Цель видишь? — спросил я Крысека.

— Вижу!

— Какой прицел?

— Тринадцать, осколочно-фугасный!

— Дай лучше двенадцать!

— Есть!

— Хорошо.

— Осколочно-фугасным заряжай!

Щелкнул замок пушки. Командир орудия дослал снаряд.

— Осколочно-фугасный готов!

Я посмотрел в наблюдательное устройство на мишень. Цели были видны, но не очень четко. В воздухе висел небольшой туман и смазывал контуры предметов.

Я бросил взгляд на ствол пушки и задержал дыхание.

— Ты действительно видишь цель?

Ответом был выстрел — настолько сильный, что машину качнуло. Как положено пушке. Ствол слегка подбросило вверх. Когда снег опал, я увидел несколько фигур, в панике покидающих укрытие и прячущихся в неровностях местности. Я тотчас же включил блокирующее устройство и поднял пушку вверх.

— Разрядить пушку!

Командир орудия молниеносно выполнил это. Крысек удивленно взглянул на меня.

— Ты действительно видел цель?

— Ей-богу!

— Тогда проси его, чтобы с теми, кто лежит в снегу, ничего не случилось. Прокурор уже, наверное, в пути.

Мы вернулись на исходные позиции. Крысек больше уже не стрелял. Две машины помчались в сторону укрытия, нас окружили любопытные. Каждый хотел знать, что произошло. Я отвел заряжающего в сторону. В глазах у него стояли слезы.

— Товарищ поручник, я был уверен, что это мишень, и ударил по ней. Если бы я не видел разбегающихся бойцов, никогда бы не поверил, что это было укрытие.

Через два дня все выяснилось. Мишень и укрытие были похожи и по размерам и по цвету. Укрытие было немного темнее. Врач установил, что Крысек плохо различает оттенки цветов. Ни заряжающим, ни командиром орудия не мог быть. К счастью, никто из бойцов, сидевших в укрытии, не пострадал. Они бросились из него врассыпную, не поняв, что происходит. Когда сориентировались, что стреляют не по ним, ползком возвратились назад. В укрытии было все же безопаснее.

Д в а д ц а т ы й д е н ь. После окончания занятий мы отводили всегда несколько часов на приведение в порядок боевой техники. Чистили вооружение, убирались внутри машин, заправляли баки горючим, подкручивали гайки, проверяли шплинты. Работы хватало. Больше всего времени занимали натяжка гусениц и чистка, а точнее, пробивка пушки. Вставляли в ствол деревянный шест (банник), обернутый тряпьем, и толкали его до тех пор, пока он не проходил насквозь. Это было не так-то просто. При каждом толчке шест углублялся не больше чем на два-три сантиметра. Его держали не менее четырех танкистов. А силенки у них было не занимать. Несмотря на это, вся процедура продолжалась около часа. После такой тренировки не было ни сил, ни аппетита.

Я оделся потеплее. Надвигались сумерки, крепчал мороз. Трещали деревья. Я разыскивал как раз какую-то инструкцию, когда в палатку заглянул дежурный.

— Товарищ поручник, тревога!

— Где?

— У нас!

— Кто объявил?

— Дежурный офицер. Он вызывает также командира роты.

— Он в танковом парке. Беги к нему! Пошли кого-нибудь к начальнику продовольственного склада. Пусть подготовит сухой паек. На несколько дней!

Покидая палатку, я слышал, как в парке уже гудели танковые подогреватели. Механики-водители остались у своих машин, остальные побежали в палатки за личным оружием и снаряжением. Не успел командир роты вернуться из штаба, как танки уже построились в колонну, стояли и ждали сигнала к выступлению. Офицеры захватили с собой карты с нанесенными на них районами сосредоточения.

Совещались недолго. В результате на дороге остались только танки командиров взводов и командира роты. Остальные вернулись в парк. Из их экипажей было образовано пехотное подразделение, во главе которого встал старшина роты. Мы получили одно задание, а пехота — другое. Каждый двинулся в свою сторону.

Я ехал в первой машине. Командир роты приказал мне довести колонну до назначенного района вблизи озера Глубокое. Я был еще слишком молодым, чтобы знать все дороги на полигоне и бездорожье. Впрочем, полигонная дорога понятие чисто условное, особенно зимой. Достаточно, чтобы по молодому лесу проехал на танке какой-нибудь безумец, и вот уже готова дорога, которой невозможно найти на карте. Включать фары было запрещено. Горели только зеленые и красные точки габаритных огней и приборы ночного видения.

У меня сложилось впечатление, что мы едем наугад. Но так только казалось. Механик-водитель отлично видел дорогу, умело объезжал опасные впадины и повороты, а также толстые деревья. Я высунулся по пояс из люка танка. Одной рукой я держал карту, другой защищал от веток лицо. За нами двигались остальные танки, не отставая от нас ни на шаг. В морозной тишине далеко разносился гул работающих двигателей. Я внимательно рассматривал окрестности и искал обозначенные на карте ориентиры. Это было не так просто. Несколько раз у меня возникало желание остановить танк и доложить командиру роты, что я не могу вести колонну. Потому что я не знал, где мы находимся. Однако мне было стыдно признаться в этом. Наверное, из-за экипажа. Он верил мне. Механик-водитель реагировал на каждую мою команду и без колебаний ехал туда, куда я ему велел. Командир орудия и заряжающий беззаботно спали, один удобно устроившись на полу, другой опираясь головой о привод стабилизатора. Они были уверены, что мы без каких-либо приключений доберемся до района сосредоточения.

Через два часа мы устроили короткий привал. В отдыхе нуждались все. Я, окоченев от холода, с трудом вылез из люка. Офицеры собрались у машины командира роты. Батя, высокий, уже немолодой капитан, взглянул на меня исподлобья и покрутил головой.

— Ну-ну! Ведете вы хорошо. Вероятно, когда-то здесь уже бывали?

— Да! Когда учился в офицерском училище, несколько раз прошел по этой трассе своими ногами.

— Вот и отлично! Тогда ведите до конца. Сегодня лучше не блуждать.

Я ожидал не этого. Мы проезжали глухие леса и снежные равнины, скованные льдом ручьи и стеклянные зеркала озер. Надвигалась ночь. В покосившихся хатках, которые мы миновали, горело все меньше света. В деревнях нас встречал уже только лай собак. Позже и они умолкли. Все живое пряталось от мороза. Мы продолжали ехать. В район сосредоточения добрались к полуночи. Укрыли танки под развесистой кроной вековой сосны и закрыли люки. Постепенно умолкли двигатели. Они наполняли благотворным теплом корпуса танков. Даже не верилось, что частичка тепла может принести человеку столько радости!

Я в течение двух часов обеспечивал радиосвязь взвода. Поэтому я не выключал рации и не снимал шлемофона. Антенна выхватывала из эфира какие-то далекие разговоры, сигналы и свистящие писки. Тепло постепенно расслабляло, и я уснул.

Я до сих пор поражаюсь солдатскому сну. В нем есть что-то специфическое. Будучи подхорунжим, я спал на ящиках с боеприпасами. А в это время мои товарищи стреляли из танков. Раздававшийся поблизости грохот выстрелов совершенно не мешал мне. Возле меня спали другие. Их тоже ничто не трогало. Однако достаточно кому-либо — пусть даже издалека и совсем тихо — объявить об окончании занятий, тревогу или сбор, назвать чью-то фамилию, как те, кого это касалось, тотчас же просыпались. Я спал, но как только в наушниках звучали мои позывные, я открывал глаза и подтверждал прием. Когда в четвертый раз я ответил: «Мелон», говорит «Ломница-2»! Слышу тебя хорошо!» — я уже не смог больше уснуть. Ругался механик-водитель, ему вторил заряжающий. В танке царила настоящая стужа. Коченели руки и ноги, стучали от холода зубы. Я приказал включить подогреватель масла. Он работал минут двадцать. Мне и командиру орудия было тепло, но заряжающий и механик-водитель продолжали стучать зубами. Я открыл люк. Наверху светились звезды. Броня, до которой я дотронулся голой рукой, щипала кожу. Расхаживавший между танками часовой сообщил, что на улице двадцать четыре градуса мороза. Не хватало только белых медведей. Я уже собирался было закрыть люк, как услышал вдалеке гул мотора. Я решил, что мы уже выступаем, и поэтому быстро включил рацию. Спустя минуту услышал в наушниках сонный голос: