Зарождение добровольческой армии
Шрифт:
— Каких бы жертв это ни стоило нам, мы совершим свое дело, и каждый, с оружием в руках восставший против Советской власти, не будет оставлен в живых. Нас обвиняют в жестокости, и эти обвинения справедливы. Но обвиняющие забывают, что Гражданская война — война особая. В битвах народов сражаются люди — братья, одураченные господствующими классами; в Гражданской же войне идет бой между подлинными врагами. Вот почему эта война не знает пощады, и мы беспощадны (Рабочее дело. 1918. 14 февраля. — А.Д.).
Выбора в средствах противодействия при такой системе ведения войны не было. В той обстановке, в которой действовала Добровольческая армия, находившаяся почти всегда в тактическом окружении — без своей территории, без тыла, без баз, представлялись только два выхода: отпускать на волю захваченных большевиков или «не брать пленных». Я читал где-то, что приказ в последнем духе отдал Корнилов. Это неверно: без всяких приказов жизнь приводила во многих случаях к тому ужасному способу войны «на истребление», который до известной степени напоминал мрачные страницы русской пугачевщины и французской Вандеи… Когда во время боев у Ростова от поезда оторвалось несколько вагонов с ранеными добровольцами и сестрами милосердия и покатилось под откос в сторону большевистской позиции, многие из них, в припадке безумного отчаяния, кончали самоубийством. Они знали, что ждет их. Корнилов же приказывал ставить караулы к захваченным большевистским лазаретам. Милосердие к раненым — вот все, что мог внушать он в ту грозную пору. Только много времени спустя, когда советское правительство, кроме своей прежней опричнины, привлекло к борьбе путем насильственной мобилизации подлинный народ, организовав Красную армию, когда Добровольческая армия стала приобретать формы государственного учреждения с известной территорией и гражданской властью, удалось мало–помалу установить более гуманные и человечные обычаи, поскольку это вообще возможно в развращенной атмосфере Гражданской войны.
Она калечила жестоко не только тело, но и душу.
До такой моральной высоты психология европейских государственных деятелей и практика союзной дипломатии подняться не могли.
* * *
Итак, мы остались одни.
В середине января штаб и все добровольческие части перешли из Новочеркасска в Ростов (штаб расположился в Парамоновском доме. После нашего ухода из Ростова в нем поселилась чрезвычайка. Подвалы его были залиты кровью. Дом вскоре сгорел. — А.Д.). Корнилов руководствовался при этом решении следующими мотивами: важное харьковско–ростовское направление было брошено донцами и принято всецело добровольцами; переезд создавал некоторую оторванность от донского правительства и «Совета», возбуждавших в командующем армией чувство раздражения; наконец, Ростовский и Таганрогский округа были не казачьими, что облегчало до некоторой степени взаимоотношения добровольческого командования и областной власти.
В Таганроге был расположен офицерский батальон полковника Кутепова и юнкерская школа [183] ; у Батайска — дивизион полковника Ширяева, позднее усиленный Морской ротой с выдвинутой вперед к станции Степной заставой.
Города Таганрог и Ростов с их многочисленным рабочим населением, враждебным Добровольческой армии, поглощали много сил на внутреннюю охрану. Буржуазия и в этом вопросе проявила полнейшее равнодушие, ограничившись взносом некоторой суммы денег на организацию охраны и длительными спорами, в результате которых городская дума и Совет рабочих и солдатских депутатов потребовали формирования охраны из… безработных–большевиков. В конце концов в армию пошли только дети. В батальоне генерала Боровского можно было наблюдать комические и вместе с тем глубоко трогательные сцены, как юный воин с громким плачем доказывал, что ему уже 16 лет (минимальный возраст для приема), или как другой прятался под кровать от являвшихся на розыски родителей, от имени которых было им представлено подложное разрешение на поступление в батальон. На этот батальон предполагалось возложить несение более легкой службы по охране города, но судьба распорядилась иначе: через несколько недель юные добровольцы ушли в далекий, тяжкий поход, из которого многие не вернулись. Поход был не худший выход, ибо оставшихся в Ростове в течение многих дней большевики ловили, мучили и убивали. «Бессильные иными путями предотвратить продолжающиеся убийства… мы заявляем о нашей полной готовности быть расстрелянными в любой момент и в очереди, какую будет угодно установить военно–революционному комитету, взамен детей, предназначенных к расстрелу…» С таким полным отчаяния и бессилия криком обратились тогда вожди ростовской революционной демократии (Васильев, Петренко, Мельситов, Смирнов. — А.Д.) к тем злым духам, которых они же вызвали.
183
Речь идет о 3–й Киевской школе прапорщиков. Переведенная в начале ноября 1917 г. из Киева, она (состояла из 2 рот) стояла гарнизоном в Таганроге. Насчитывала 400 человек.
В десятых числах января обозначилось наступление советских войск на Ростов и Новочеркасск, и с этого времени работа по организации фактически прекратилась. Все кадры были двинуты на фронт. 2–й офицерский батальон по просьбе Каледина был послан на новочеркасское направление, где, ввиду отказа казаков от борьбы, создавалось трагическое положение.
Началась агония Донского фронта.
Полковник Кутепов выступил из Таганрога и, усиленный частями Георгиевского полка и донского партизанского отряда Семилетова, дважды разбил отряд Сиверса у Матвеева Кургана. Это был первый серьезный бой, в котором яростному напору неорганизованных и дурно управляемых большевиков, преимущественно матросов, противопоставлено было искусство и воодушевление офицерских отрядов. Последние победили легко. Среди офицеров я видел высокий подъем и стоическое отношение ко всем жизненным невзгодам, вызывавшимся вопиющим неустройством хозяйственной части. Но их была горсть против тысяч. Разбитые советские отряды разбегались или после бурных митингов брали с бою вагоны и требовали обратного своего отправления. Но на смену им приходили другие, и бои шли изо дня в день — нудно, томительно, вызывая среди бессменно стоявших на позиции добровольцев смертельную нравственную усталость.
Между тем после ухода войск из Таганрога среди рабочего населения города, составлявшего более 40 тысяч, начались волнения. Непонимание совершающихся событий было настолько велико, что городская дума послала на фронт делегацию для переговоров о «примирении сторон»; ее через добровольческие линии не пропустили. 14 января в городе вспыхнуло восстание. Красногвардейцы в течение двух дней громили город и выбивали слабые, разбросанные юнкерские караулы. Собрав, что было возможно, начальник училища полковник Мостенко [184] выступил на соединение с Кутеповым. Юнкера, пробиваясь по улицам под сильным обстрелом, понесли вновь тяжелые потери; раненый Мостенко, которого пытались вынести, приказал бросить себя и застрелился; только небольшая часть юнкеров пробилась к станции Марцево на соединение с добровольческими войсками.
184
Полковника Мостенко в русской армии не существовало (та же ошибка повторена в мемуарах генерала А. П. Богаевского, описывавшего этот эпизод по книге А. И. Деникина). Фамилия начальника 3–й Киевской школы прапорщиков — Мастыко (иногда неверно передаваемая как «Мастыка»). Это был один из двух братьев, детей подполковника Афиногена Матвеевича Мастыко: Иван (р. 1869 офицером с 1888–го, полковник с 1909 г.) или Михаил (р. 1872, офицером с 1891–го, полковник с 1916 г.).
Сильный напор с севера и потеря Таганрога, красная гвардия которого угрожала тылу и сообщениям отряда Кутепова, заставили меня в двадцатых числах отвести его в район станции Синявской, всего в одном переходе от Ростова. Здесь под начальством генерала Черепо–ва отряд, усиленный всем, что можно было выделить из Ростова, в том числе и Корниловским полком, продолжал сдерживать большевиков. Особенно давало себя чувствовать отсутствие конницы (в конном дивизионе полковника Гершельмана было не более 50—60 шашек. — А.Д.), в то время как на открытом фланге с севера у селения Салы появилась большевистская бригада 4–й кавалерийской дивизии с конной артиллерией. Поступили сведения, что командует ею вахмистр, а помощник у него… офицер Генерального штаба. Удалось было нам поднять несколько сот казаков Гниловской станицы, появился донской партизанский отряд Назарова [185] , но после неудачной атаки селения Салы, во время которой начальники сборного отряда проявили чрезмерную самостоятельность, все это донское ополчение рассыпалось и исчезло.
185
Назаров Федор Дмитриевич. Из казаков ст. Ново–Николаевской Области Войска Донского, сын учителя. Окончил Новочеркасское военное училище (1914). Офицер 2–го Донского запасного казачьего полка. С ноября 1917 г. начальник партизанского отряда. Участник боев у Ростова (ноябрь 1917 г.) и под Синявской в январе 1918 г. Участник Степного похода (есаул, начальник отдельного отряда); в апреле 1918 г. сформировал отряд в д. Орловке, член войскового Круга ВВД. В 1918 —1919 гг. командир 42–го Донского казачьего полка, с конца 1919–го командир бригады, с которой отступил в Польшу. Прибыв в Крым, в августе 1920 г. возглавил особый отряд с целью десанта у ст. Ново–Николаевской. После гибели отряда вернулся в Крым. В эмиграции в Болгарии, затем на Дальнем Востоке, в 1920–х гг. командир отряда в Монголии, с 6 ноября 1927 г. в Китае. Совершил вылазку в СССР во главе партизанского отряда. Покончил самоубийством в окружении 17 июня 1930 г. (по другим данным — в начале августа 1931 г. у ст. Пограничной).
Держался сильнейший мороз и стужа. Добровольческие части, плохо одетые, стояли бессменно на позиции и с каждым днем таяли.
* * *
На Новочеркасском направлении было еще хуже. Каледин приступил к переформированию казачьих полков, оставляя на службе лишь четыре младших возраста, к мобилизации офицеров и к организации партизанских и добровольческих казачьих частей.
Но Дон не откликнулся.
Прикрытие Новочеркасска лежало всецело на состоявшем по преимуществу из учащейся молодежи партизанском отряде есаула Черне–цова. В личности этого храброго офицера сосредоточился как будто весь угасающий дух донского казачества. Его имя повторяется с гордостью и надеждой. Чернецов работает на всех направлениях: то разгоняет совет в Александровске–Грушевском, то усмиряет Макеевский рудничный район, то захватывает станцию Дебальцево, разбив несколько эшелонов красногвардейцев и захватив всех комиссаров. Успех сопутствует ему везде, о нем говорят и свои, и советские сводки, вокруг его имени родятся легенды, и большевики дорого оценивают его голову.
Между тем 11 января большевики берут станицу Каменскую, создают военно–революционный комитет и объявляют его правительством Донской области. Через несколько дней председатель комитета донской урядник Подтелков — будущий «президент Донской республики» — едет в Новочеркасск предъявлять ультимативное требование донскому правительству: передать ему власть… Правительство колеблется, но Каледин посылает в ответ Чернецова. Три донских полка, вернувшихся с фронта, под начальством демагога, войскового старшины Голубова [186] , идут с большевиками «за трудовой народ» против «калединцев»…
186
Войсковой старшина Николай Матвеевич Голубов (р. 1881) был офицером 27–го Донского казачьего полка. В январе 1918 г., опираясь на казаков своего полка, составивших костяк войск так называемого «Донского казачьего военно–революционного комитета», образованного в ст. Каменской частью вернувшихся с фронта казаков, выступил против атамана A. M. Каледина. Он сыграл основную роль в уничтожении отряда полковника В. М. Чернецова под Глубокой (о чем см. в материалах 2–го тома настоящего издания) и занятии Новочеркасска большевиками. В дальнейшем, поссорившись с большевиками из областного РВК, был вынужден скрываться. Во время начала антибольшевистского восстания на Дону был убит 29 марта 1918 г. на митинге в ст. Заплавской.
Чернецов легко взял Зверево — Лихую — Каменскую, но 20–го в бою с Голубовым попал в плен. На другой день Подтелков после диких надругательств зверски зарубил Чернецова.
Со смертью Чернецова как будто ушла душа от всего дела обороны Дона. Все окончательно развалилось. Донское правительство вновь вступило в переговоры с Подтелковым, а генерал Каледин обратился к Дону с последним своим призывом — посылать казаков–добровольцев в партизанские отряды. В этом обращении 28 января Каледин поведал Дону скорбную повесть его падения:
«…Наши казачьи полки, расположенные в Донецком округе, подняли мятеж и в союзе со вторгнувшимися в Донецкий округ бандами красной гвардии и солдатами напали на отряд полковника Чернецова, направленный против красногвардейцев, и частью его уничтожили, после чего большинство полков — участников этого подлого и гнусного дела — рассеялись по хуторам, бросив свою артиллерию и разграбив полковые денежные суммы, лошадей и имущество…
В Усть–Медведицком округе вернувшиеся с фронта полки в союзе с бандой красноармейцев из Царицына произвели полный разгром на линии железной дороги Царицын — Себряково, прекратив всякую возможность снабжения хлебом и продовольствием Хоперского и Усть–Медведицкого округов…