Зарождение добровольческой армии
Шрифт:
В слободе Михайловке, при станции Себряково, произвели избиение офицеров и администрации, причем погибло, по слухам, до 80 одних офицеров. Развал строевых частей достиг последнего предела, и, например, в некоторых полках Донецкого округа удостоверены факты продажи казаками своих офицеров большевикам за денежное вознаграждение…»
В конце января генерал Корнилов, придя к окончательному убеждению о невозможности дальнейшего пребывания Добровольческой армии на Дону, где ей при полном отсутствии помощи со стороны казачества грозила гибель, решил уходить на Кубань. В штабе разработан был план захвата станции Тихорецкой, подготовлялись поезда, и 28–го послана об этом решении телеграмма генералу Каледину.
29–го Каледин собрал правительство, прочитал телеграммы, полученные от генералов Алексеева и Корнилова, сообщил, что для защиты Донской области нашлось на фронте всего лишь 147 штыков, и предложил правительству уйти.
— Положение наше безнадежно. Население не только нас не поддерживает, но настроено нам враждебно. Сил у нас нет, и сопротивление бесполезно. Я не хочу лишних жертв, лишнего кровопролития; предлагаю сложить свои полномочия и передать власть в другие руки. Свои полномочия войскового атамана я с себя слагаю.
И во время обсуждения вопроса добавил:
— Господа, короче говорите. Время не ждет. Ведь от болтовни Россия погибла! (Из рассказа М. Богаевского. — А.Д.)
В тот же день генерал Каледин выстрелом в сердце покончил жизнь.
* * *
Калединский выстрел произвел потрясающее впечатление на всех. Явилась надежда, что Дон опомнится после такой тяжелой искупительной жертвы…
Из Новочеркасска поступали к нам сведения, что на Дону объявлен «сполох», подъем растет, собравшийся Крут избрал атаманом генерала Назарова [187] и призвал к оружию всех казаков от 17 до 55 лет.
187
Назаров Анатолий Михайлович, р. в 1876 г. Окончил Донской кадетский корпус, Михайловское артиллерийское училище (1897), академию Генштаба (1903) Генерал–майор, командир 2–й Забайкальской казачьей бригады, в октябре 1917 г. назначен командиром кавалерийского корпуса на Кавказском фронте, но по приказу атамана Каледина остался на Дону; с ноября 1917–го начальник гарнизона Таганрога, с 15 декабря 1917 г. походный атаман Донского казачьего войска, с 29 января 1918 г. войсковой атаман Донского казачьего войска. Расстрелян в Новочеркасске 18 февраля 1918 г.
В Парамоновском доме настроение вновь поднялось. Приходившие к нам постоянно ростовские и пришлые общественные деятели, в том числе Милюков, Струве, князь Гр. Трубецкой, забыв вопросы широкой политики, сосредоточили свое внимание исключительно на Донском фронте, жили его судьбою, сильно тяготели к Ростову и в каждом малейшем просвете военного положения жадно искали симптомов перелома. Так же относился к вопросу ростовский градоначальник кадет Зеелер [188] , который служил добросовестным и деятельным посредником между Добровольческой армией — с одной стороны, скаредной ростовской плутократией и враждебной нам революционной демократией — с другой. Точка зрения этих лиц, телеграммы Назарова и надежда на «сполох» изменили планы Корнилова.
188
Зеелер Владимир Феофилович, р. 27 июня 1874 г. В январе 1918–го градоначальник Ростова. Участник 1–го Кубанского («Ледяного») похода, затем председатель Донского краевого комитета, с февраля 1920 г. министр внутренних дел Южнорусского правительства, 1920—1921 гг. член Земгора (Российского Земско–Городского комитета помощи беженцам). В эмиграции во Франции, член редколлегии газеты «Русская мысль». Умер 27 декабря 1954 г.
Мы остались.
На совещании с политическими деятелями возник вопрос о своевременности передачи Ростовского округа в подчинение Добровольческой армии и назначении командованием ее генерал–губернатора. До сих пор военная власть в городе номинально находилась в руках командующего войсками донского генерала А. Богаевского. Богаевский шел во всем навстречу армии, но, не имея в подчинении никакой вооруженной силы, находясь всецело в зависимости от донского правительства, ничего существенного сделать не мог. Этим актом положен был бы конец безначалию и тому нелепому и унизительному положению армии, при котором она, защищал Ростов, не могла извлечь из него никаких средств для борьбы и своего существования. Этого хотели и ростовские финансисты, боявшиеся репрессий со стороны большевиков и предпочитавшие, чтобы добровольческое командование обложило их «насильно»…
Чтобы придать предстоящей реформе легальный характер, генерал Корнилов предложил атаману Назарову объявить о ней атаманским приказом. Назаров не пожелал взять на себя ответственности и предоставил инициативу добровольческому командованию. Вопрос осложнился еще натянутыми отношениями между генералами Алексеевым и Корниловым, невыясненным после распадения «триумвирата» разделением ролей между ними, вызвал размолвку и заглох. Этот эпизод интересен для характеристики того удивительного стремления всех главных деятелей противобольшевистского движения к легальным выходам — стремления, которое среди развалин государственного строя и общих анархических тенденций приобретало характер совершенно не жизненный. Был еще один случай подобного рода: решив в первый раз уходить из Ростова, генерал Корнилов распорядился взять с армией ценности ростовского отделения Государственного банка. Генералы Алексеев, Романовский и я резко высказались против этой меры, считая, что она набросит тень на доброе имя Добровольческой армии. В результате ценности мы отправили в Новочеркасск в распоряжение донского правительства, и там в день спешной эвакуации города они были оставлены большевикам…
Скоро все надежды рассеялись.
Донской Круг, принимая смелые решения, вместе с тем не оставлял надежд на соглашательство и послал депутацию к советским властям в Каменскую. Большевистский командующий Саблин ответил делегации с исчерпывающей ясностью: «Казачество как таковое должно быть уничтожено с его сословностью и привилегиями». Это заявление не усилило на Круге решимости бороться, напротив, внесло уныние и подавленность. Поднявшиеся в довольно большом количестве казаки, преимущественно старших возрастов, стекались к Новочеркасску вместо нормального сосредоточения в разгромленных уже полковых штабах. Там, не находя ни подготовленных приемников, ни организованного продовольствия, они принимались митинговать, буйствовать и расходились по станицам.
Подъема хватило лишь на несколько дней.
Между тем положение Ростовского фронта значительно ухудшилось. Большевистскому главковерху удалось заставить выступить против нас ставропольский гарнизон (112–й запасной полк), к которому примкнули по дороге части 39–й дивизии, составив отряд около 2 1/2 тысячи пехоты с артиллерией. Отряд этот, передвигаясь по железной дороге, 1 февраля неожиданно напал на наши части у Батайска; они, окруженные на вокзале вплотную со всех сторон, весь день отстреливались и, понеся значительные потери, ночью прорвались сквозь большевистское кольцо, отойдя окружным путем по еле державшемуся льду на Ростов. Ростовские переправы я наскоро закрыл юнкерским батальоном. Большевики остановились в Батайске и дня через два начали обстреливать город огнем тяжелой артиллерии, внося напряженное настроение и панику среди его населения.
На Таганрогском направлении бои продолжались. Добровольческие части таяли с каждым днем от боевых потерь, болезней, обмораживания и утечки более слабых, потерявших душевное равновесие в обстановке, казавшейся безвыходной.
Войска Сиверса овладели постепенно Морской, Синявской, Хопрами, и к 9 февраля отряд Черепова [189] , сильно потрепанный — в особенности большие потери понес Корниловский полк, — под напором противника подходил уже к Ростову, обстреливаемый и с тыла… казаками Гниловской станицы, вторично бросившими обойденный правый фланг Неженцева. На Темернике — предместье Ростова — рабочие подняли восстание и начали обстреливать вокзал.
189
Воспоминания генерала А. Н. Черепова публикуются ниже.
В этот день Корнилов отдал приказ отходить за Дон, в станицу Ольгинскую. Вопрос о дальнейшем направлении не был еще решен окончательно: на Кубань или в донские зимовники.
Хмурые, подавленные, собрались в вестибюле Парамоновского дома чины армейского штаба, вооруженные винтовками и карабинами, построились в колонну и в предшествии Корнилова двинулись пешком по пустым, словно вымершим, улицам на соединение с главными силами.
Мерцали огни брошенного негостеприимного города. Слышались одиночные выстрелы. Мы шли молча, каждый замкнувшись в свои тяжелые думы. Куда мы идем, что ждет нас впереди?
Корнилов как будто предвидел ожидавшую его участь. В письме, посланном друзьям накануне похода, он говорил с тревожным беспокойством о своей семье, оставленной без средств, на произвол судьбы среди чужих людей, и о том, что больше, вероятно, встретиться не придется…
Сохранились строки, написанные к близким рукой другого вождя, генерала Алексеева, которые как будто служили ответом на мучивший многих тревожный вопрос:
«…Мы уходим в степи. Можем вернуться, только если будет милость Божья. Но нужно зажечь светоч, чтобы была хоть одна светлая точка среди охватившей Россию тьмы…»