Чтение онлайн

Мальчишка сжал руки в кулачки, прижал их к груди и звонко произнес:

— Папочка, я ждал тебя! Я знал, что ты придешь когда-нибудь!

У меня потемнело в глазах, я не видел ничего, кроме этого маленького лица с большими глазами. Я почувствовал слабость в коленях и думал, что сейчас упаду. Я подготовился ко всему, но не к этому. Это событие все резко изменило, будто невидимый волшебник взмахнул рукой и поменял огни на сцене: все стало совершенно иным, будто за завесой иллюзии показалась скрытая истина. От моего первоначального решения не осталось и следа. Никто и никогда так на меня не глядел. Никто не называл меня Папочкой. Никто, и я был в этом уверен, не любил меня так.

Я свалился в кресло, коробка конфет выскользнула у меня из рук и упала на пол. Я понимал, что я приму этого ребенка, так как он любил меня, а не того носителя семени, что породил его. Мальчишка дополнял бы меня до конца моей жизни, и я знал, что ничто и никто не могли бы выгнать его из моей судьбы. Я уже хотел произнести: «Да, вот и я», — но возникший спазм в горле не позволил мне проронить и слова.

Вместо этого старый адвокат сказал:

— Давай, Стевича, подойди к своему отцу, не стесняйся.

Мальчишка быстро улыбнулся и медленно начал подходить ко мне. В нем было что-то знакомое, будто я встречал его во сне, в моих грезах или в малоизвестной прошлой жизни. Он был чем-то похож на меня, но я никак не мог понять, чем.

Он не был красив, однако я чувствовал, что растаю от счастья, если прижму его голову к груди, обниму его маленькое тело, вдохну аромат его волос. Что-то похожее на острый кинжал пронзило мою грудь. Я понял, чем же мы были похожи. Он, как и я, искал истинную любовь и, наконец, нашел ее. И в тот же момент нашел ее и я. Любовь — безоговорочная, недостижимая, за которую не нужно бороться, снизошла на нас как небесная благодать. Она могла бы сломить меня перед мальчиком, если бы я ей уступил. Я едва сдерживал себя от возгласов приветствия, мой рот съежился, а по лицу покатились слезы. Мальчишка подошел поближе и, вытянув свое тело и положив голову на мою, обнял меня.

— Не плачь, папочка, я самый счастливый.

Нос зашмыгал, по моему лицу градом посыпались слезы. Я был не в состоянии ни сделать, ни сказать чего-нибудь вразумительного. Я потянулся за коробкой конфет и, передавая ее ему, в первый раз заговорил с ним:

— Держи, Стевича, это для тебя.

Он нерешительно взял коробку обеими руками, так как для одной она была тяжеловата.

— Не нужно было тратиться, папочка.

— Да ничего страшного, Стевича. Я куплю тебе что-нибудь поинтереснее этого. Скажи мне, чего ты хочешь? — Судороги в горле почти сошли на нет, так что я мог отчетливо произносить короткие предложения. Он отступил чуточку назад и опустил глаза. Казалось, он раздумывал над тем, что бы попросить, но так и не решался начать.

— Скажи мне, Стевича, давай.

— Не нужно мне ничего покупать, папочка, — ответил он, и в тот же миг я почувствовал, как к горлу опять начало подступать напряжение.

— Я бы хотел тебе с чем-нибудь помочь. Просто скажи, с чем.

— Ну, знаешь, каждое утро, в воскресенья, я наблюдаю за тобой в Калемегдане, как ты стреляешь из лука. Я прячусь в кустах около замка и смотрю за тобой, как ты натягиваешь лук, а потом идешь собирать стрелы. Я бы хотел собирать за тебя эти стрелы. Это было бы… ну… как отец с сыном.

Я обнял его, чтобы он не заметил моих слез, скапливающихся в уголках глаз. Будто через легкую дымку, я увидел, как старый адвокат молча вытирал слезы ладонью и медленно кивал головой.

— Конечно, сынишка, мы всегда будем ходить туда вместе.

Стевича проводил меня до садовой калитки. Я положил руку ему на узкие, тощие плечи. Он нежно сжимал мою руку, словно прятал ее от кого-то.

— Приходи еще, — прошептал он.

— Я приду, не бойся.

Той ночью мы с Лидией долго разговаривали в постели. И снова я был удивлен ее добродушием. Она восприняла этот неожиданный поворот событий как самое наилучшее возможное решение для нас обоих. Она плакала, когда я рассказывал ей о моей встрече со Стевичем.

— Этому мальчишке действительно повезло. Я всегда мечтала о том, чтобы кто-нибудь меня так полюбил.

— Я люблю тебя, как никогда раньше, — произнес я и поцеловал ее в лоб. — Этот мальчишка принес мне столько любви, что я теперь чувствую, что могу полюбить весь мир. — Я обнял ее и прижал к себе… Мы заснули с первыми лучами солнца. Мой нос был наполнен успокаивающим, как теплое прикосновение матери, ароматом ее кожи. В тишине я чувствовал спокойствие, ласковую утомленность и переполняющую меня радость.

Вы, наверное, догадались. Через девять месяцев Лидия родила мне ребенка, и так у нас появился Ненад, мой сын.

Следующие несколько лет растаяли в моей памяти, как караван из плотных картинок. Мой образ жизни отец скорее всего назвал бы нормальным, за исключением того, что у меня не было постоянной работы. Я зарабатывал больше, чем Лидия на полной ставке, и это вводило его в ступор. Для него работа считалась чем-то твердым, как религия. И когда его друзья интересовались, где и кем я работаю, то он нервно отвечал, что я был «фрилансером». Однажды мать мне рассказала об этом.

Когда я вспоминаю это время, то по большей части вижу себя рядом с Ненадом. Я провел с ним замечательные дни. Я водил его в парк по утрам, терпеливо кормил, вел пустые разговоры с матерями других детей. Передо мной проплывают живые образы того, как я сижу на скамейке в парке, отвечаю на вопросы собравшихся вокруг меня женщин, которые расспрашивают о еде, которую я ему даю, о вакцинации и детских болезнях. Помню, как я потерял всякое отвращение к запаху фекалий и мочи, когда менял памперсы.

Однажды, после стольких лет с Ненадом, я очень сильно испугался, когда он подавился во время еды. Я до сих пор могу видеть его розовое лицо и вспоминать, как дрожали мои ноги, когда я встряхивал его и стучал кулаком по спине, пока он не выкашлянул тот кусок мяса. До того, как он родился, я тешил себя тем, что мне неведомы страхи, что я освободился от них, но затем я стал бояться за него, и я не хотел избавляться от этого ощущения.

Каждое воскресенье я брал Стевичу с собой в клуб по стрельбе из лука, что располагался в Калемегдане, после чего, к обеду, мы возвращались домой. Казалось, у меня начиналась нормальная жизнь, от которой я получал удовольствие. Жизнь протекала беззаботно до тех пор, пока не заболел Ненад. Я не хочу признаваться в этом, однако я все же опасался того, что его болезни, которые окружающим людям казались обычными для ребенка, могли быть смертельными. Под давлением таких опасений я становился нервным, кричал на мать и Лидию, спрашивал совета у множества различных докторов. Я не мог сознаться, что боялся его смерти, однако такое чрезвычайное беспокойство выражалось мной как возможность, что «что-то могло бы случиться с ним».

Чувство облегчения постепенно и неосязаемо перерастало в чувство беспокойства. Когда я пребывал в хорошем настроении, то рассматривал свое чувство тревожности как духовную чесотку, из-за которой иногда впадал в депрессию. Воспоминания от Стокгольма начали рассеиваться, так что я смотрел на себя как на оккультиста в отставке. Иногда меня даже посещала мысль, что вся моя духовная жизнь закончилась операциями, которые я провел с Гунилой Бериман. С каждым годом давние воспоминания становились для меня все ценнее. Это касалось не только ритуальной инициации, которая сейчас приобрела волшебную затуманенность чудесного полузабвения, но и разговоров в доме у Астрид Монти, дружеских отношений с Джимом и слов алхимика, которые, словно вырезанные на твердом дереве, навсегда остались со мной. Интересно, что с ним случилось, через какие переживания прошел этот необычный человек? Время, проведенное в его доме, казалось мне теперь наиценнейшим подарком. Возможно, я мог бы попросить у него разрешения отправиться вместе с ним в путешествие, или хотя бы попробовать спросить. Я упустил свою золотую возможность, получив взамен лишь сожаления, которые сейчас в жизни, подобно рыбешкам в аквариуме, только приумножились.