Чтение онлайн

— В одной из книг Виктора Гюго, возможно, ты слышал о ней, описывается жизнь одного заключенного, который провел много лет за решеткой и которого после тюрьмы все в обществе отвергали как шелудивого пса, пока один хороший священник не предложил ему место для ночлега. И он не только дал ему ночлег, но и позвал к ужину, несмотря на отвращение со стороны домохозяйки. За ужином бывший заключенный, кажется, его звали Жан Вальжан, приметил дорогостоящую серебряную посуду. Ночью он встал с постели, украл ее и сбежал. Его поймала полиция и нашла у него серебряную посуду. Его арестовали и с посудой отвезли к священнику. Как бы мы повели себя в такой ситуации, если бы на месте священника оказались сами? — Он медленно покивал головой, как будто соглашался с моими невысказанными мыслями. — Мы бы состроили из себя человека, которого ограбили и причинили боль, мы бы злились на заключенного, который воспользовался нашей добротой. Но священник решил поступить совершенно иным образом, — Акерман кивнул и украдкой посмотрел на меня. — Он сказал полиции, что это была ошибка, какое-то большое недоразумение: «Я ПОДАРИЛ этому джентльмену серебряную посуду. Добрый человек, я же тебе давал еще и эти серебряные подсвечники, но ты забыл их взять с собой. Пожалуйста, возьми их сейчас и отправляйся в добрый путь».

Акерман сделал небольшую паузу, после которой заговорил низким голосом:

— Этот благородный человек сделал вид, что его не ограбили!

Я неосторожно наклонился к нему вперед, в то время как мои глаза стали влажными от слез.

— Вместо того, чтобы посадить того человека, священник выбрал совершенно иной путь развития событий — он решил расстаться с самыми ценными вещами в доме. И в чем же разница между двумя этими путями развития событий? В первом случае суровый прокурор, приняв во внимание человеческую неблагодарность, посадил бы за решетку несчастного человека до скончания жизни.

Он снова сделал паузу. Еще раз я должен был признать себе, что Акерман был умелым рассказчиком, который все глубже погружал мое внимание в ту историю.

— Вместо этого священник решил вывести на свет двоих счастливых людей: человека божьего, сумевшего все понять и простить, и бывшего заключенного, который с того момента стал благородным человеком. Всю свою оставшуюся жизнь этот бывший заключенный посвятил тому, что помогал несчастным людям.

Акерман остановился и посмотрел вниз. После чего, подняв голову, медленно осмотрел комнату. Несмотря на то, что я уже был знаком с такой техникой, она все равно, даже против моей воли, очень хорошо действовала на меня. Его лицо продолжало оставаться серьезным, однако казалось, что каким-то образом он снял с себя маску, и от той успешности и самоуверенности не осталось и следа.

— Да, — погрузившись в мысли, произнес он, — на свете много несчастных людей, которым пытаются помочь некоторые из нас. Каждый идет своим путем… Мой путь — вести этот семинар, и я уверен, что хорошо справляюсь с этим. Однако я всегда восхищался этим благородным священником. Я бы никогда не смог принять его выбор. — Он помолчал двадцать секунд, после чего произнес: — Прошу извинить меня, Боги. Я чертовски устал, и мне еще нужно уладить кое-какие дела.

Он встал и крепко пожал мне руку. Подойдя к двери, я обернулся и, чувствуя, что прощаюсь с человеком, которого никогда не забуду, искренне сказал ему:

— Тебе стоит добавить историю про Жана Вальжана в свой семинар. Уверен, она впечатлит участников.

— Спасибо, Боги, быть может, так и поступлю. — И когда я уже почти вышел из зала, он засмеялся и добавил: — Слушай, а история с сифилисом ничего так получилась.

Игорь Виславский заинтересовал меня сциоларгией. Работая над тезисом по сектам и культам, он уделял большое внимание сциоларгии из-за ее широкого распространения в то время. «Это единственная секта, которая использует такой электронный инструмент, как э-метр, — говорил он мне. — Человек может притворяться или лгать, но электроника врать не может. Должно быть, в их учениях содержится много чего полезного. Многие из членов принадлежат к широко известной интеллигенции, актерам и директорам. Они представляют половину Голливуда».

Поначалу те рекламные материалы, что предоставил Игорь, заставили меня дважды задуматься о сциоларгии. Ее можно было рассматривать как псевдонаучный культ, с летающими тарелками и нездоровыми методами лечения. То рукописное письмо, что я получил в ответ на свои вопросы, начиналось со слов «Дорогой Богдан» и заканчивалось «Мы любим тебя». Активисты организации интересовались моей работой, благосостоянием семьи и личным счастьем. Их буклеты пылали оптимизмом. На фотографиях сияли счастливые лица с комментариями от членов организации: «Сциоларгия возвратила меня к жизни», «Теперь я абсолютно свободный человек», «В Сциоларгии я нашел свое счастье». Все комментарии ясно указывали на то, что их тренинг, проводившийся с научной точностью, пробуждал и развивал оккультные способности, и что эта планета была слишком мала для их игр.

Это, несомненно, был культ. Все в сциоларгии было подчинено личности Лона Рафаэля Хибнера, которого в тесных кругах коротко называли Л-Р-Х. Их технология, э-метр, методы процессирования, всеобъемлющие достижения — все это было дело рук его гения. Неудачи приписывались разочаровавшимся «бывшим» или врагам из чуждого, животного мира, наполненного страданием и преступлениями. Роспись Л-Р-Х была на всех книгах и статьях, перечисленных во многих из их публикаций. Он был воплощением бога, в то время как остальные — его последователями. Взвалив себе на плечи миссию расчистить планету от зла, он погрузился в нее всем своим существом.

Основные сциоларгические организации, или ОРГ, окутали паутиной все западноевропейские страны и даже США. Над ОРГами стояли «продинутые» ОРГЗ, которых было всего три: в Копенгагене, Лос-Анджелесе и Грин Хилле, городишке неподалеку от Лондона. Я отправился в основную лондонскую ОРГ, что располагалась на Черинг Кросс Роуд. На дворе стоял теплый сентябрьский день, входная дверь была настежь открыта. Приемная походила на книжный магазин: все полки были уставлены разноцветными книгами Лона. Администратор на ресепшене пристально посмотрел на меня и скривил губы в улыбку:

— Как я рад, что вы пришли. Присядьте вот сюда, через пару минут вас встретит один важный человек. — В Сциоларгии с вами всегда говорят важные люди, так как в ОРГ других и не существует, а ко всем клиентам подходят по-особому. Важным человеком оказался Том Ворд, регистратор с выпученными глазами, вьющимися волосами и быстрыми телодвижениями. От него исходил какой-то внутренний свет, он проявлял ко мне такое глубокое уважение, словно я открыл лекарство от рака.

— У вас есть прозвище?.. Хорошо, Боги. Как прошла поездка, Боги?..

Он сказал мне, что мое прибытие в ОРГ принесло им огромное удовольствие. Я заметил, что он подтверждает все, сказанное мной. В сциоларгии молчание было неприемлемо, что бы ни говорили. Общение должно происходить все время, так как Лон считал его базовым процессом человеческого существа.

— У вас есть вопросы? Садитесь, пожалуйста, Боги. Должно быть, вы устали от поездки.

У него был крошечный кабинетик из пробковых звукоизолирующих стен, отделенный от приемной позади меня стеклянным окном. На его столе лежала цветная фотография Лона Хибнера, где он в адмиральской форме стоял на капитанском мостике корабля и созерцал открытые моря.

— Знаете, Том, я полагаюсь на свой опыт. Тем не менее, разве не странно, что пресса решительно критикует вас за то, что вы забираете деньги у людей, ломаете их брак и разделяете семьи и друзей?

В знак полного понимания Том кивнул головой.

— A-a-a-a, я знаю, о чем вы говорите. Вы наслышаны о нас… Позвольте прояснить ситуацию на следующем примере. Возьмем типичную супружескую пару. Какая же у них жизнь? — Он сначала посмотрел на меня своими растопыренными глазами, а затем быстро добавил: — Я скажу вам. Утром они встают с постели, затем идут на работу, которая им не по душе, после чего возвращаются домой, такие же несчастные, что и были под утро, едят и смотрят телевизор. Они сидят и часами таращатся в этот ящик. — Вытянув шею, он повернул голову в одну сторону и, открыв рот, сделал дурацкую гримасу. Замерев в этом положении, он смотрел в никуда на протяжении десяти секунд. Я засмеялся. Он вновь сфокусировался на мне, что польстило мне больше, чем какие-либо слова.