Чтение онлайн

Дедушка сидел на лавке и потирал затылок. «Так, значит уже в оранжевых ходишь? Вот какой карьер, бабка, внучок сделал!» Бабушка, заплаканная от радости, отмахивалась: «Не язви, язва. Ужели внуку не рад?» — «Рад, как же», — огрызался дед, словно не он пять долек назад сжимал меня в объятиях, и сметая слезу.

Окно было распахнуто, и крыша домика Примечания колола мне глаза. Он был беззащитен. Попер супротив рожна, сидел бы себе в своем красностенном домике. Ничего этого я не мог рассказать милому злому дедушке.

— Дед, споем? — вдруг попросил я.

— Разные у нас с тобой песни, — окрысился дедушка и тут же затянул с высокой ноты песню времен оккупации планеты:

Я подхватил сипло, с непривычки, потом — чище, звонче. Бабушкин голос вплелся, и чудо, чудо, но вдруг я испугался. И запахнул лицо — закрылся. Я вспомнил, что музыка расслабляет, и агломерат показывает свое настоящее лицо. А вот дедушка и бабушка не изменились. У них были прежние добрые лица. Настоящие? Песня оборвалась. В гнусной тишине я не сразу нашелся.

— Фашку видел. Цветет. Моя невеста, — наконец сказал я.

— Не по тебе, — сказал дедушка. — У тебя глаза серые, а у нее — видал какие!

Горьким был разговор…

Под утро я попрощался с бабушкой. Дедушка проводил до опушки леса.

— Как здесь прекрасно. — сказал я. Надо полагать, своим восхищением я не нарушал условий Победившего Разума. Закона презирать Аграрку нет. Просто не рекомендуется ее любить.

— Прекрасно? — повторил дедушка. — Стало быть, нравится? Вот мы ночь с тобой проговорили. Даже песни пели, хоть ты личико и прятал. Подрос ты. Но расти тебе еще долго. И в какую сторону потянешься, галактика тебя знает… Напоследок разочарую тебя. Тебе, оранжевому, пора бы знать, что все это — подделка.

— В каком смысле?

— В прямом. Агломераты давным-давно истребили природу. Но потребность в ней у многих осталась. Тяга к природе перешла в легенду. И тогда в Околесице сделали траву, сконструировали деревья, нанизали на них листву, наворочали пригорков и оврагов в бывшей Пустице — в ее кусочке, запустили собак и кошек с планеты Земля, сработали еще всякой живности на биосхемах.

— Не может быть. Они размножаются!

— Ты разве забыл, что с твоего детства ничего не изменилось? Тот же Лохматый вон на цепи — нисколько не постарел.

Я прислонился к дереву. Голова кружилась. Но, почувствовав спиной кору, я отпрянул — дерево было ненастоящим.

— Почему? Но почему? По-че-му?

Дедушка не хотел видеть, в какой колодец он толкает меня. Его прожорливая, изголодавшаяся злость перекусила меня, не заметив, как не замечает метровый пес случайно проглоченное насекомое. Но и в этом сравнении теперь, я знаю, участвуют суррогаты: синтетический пес и механическая муха…

— Почему? — передразнил дедушка. — Потому что это часть ЗОД. Кто-то когда-то решил, что возвращение к природе, земледелию, к естественной связи с почвой, к неспешному вдумчивому образу жизни на берегах незагаженных рек, к лесам, полным зверей и птиц, — все это чудовищная глупость, идея, достойная Дурака. И вот, чтобы никакой Дурак не смог вывести агломератов из бездушной геометрии Агломерации, из сутолоки, не оставляющей времени на размышления, из пыли, грязи, закопченности Агломерашки, была придумана Аграрка — с целью опошлить саму идею ухода из Агло. Мол, вот она какая, Аграрка — нравится?! — с синтетическими коровами, куцая подделка! Аграрка в том виде, в каком она сейчас существует — с неурожаями, стареющими вырождающимися жителями, пьянством, бескультурьем, — самое убогое, что можно себе представить. Но ведь это лишь провокация — вся эта профанация того, что может быть прекрасным, чистым и обильным. Провокация против несуществующего Дурака. Да, никакой Дурак не станет звать агломератов жить в такой Аграрке! Но умнейший агломерат позовет агломератов в ту Аграрку, которой она может и должна быть!

— Молчи, молчи, молчи, — прошептал я, особенно пугаясь его последних фраз. — Я ничего не слышал, ни слова, слова…

Через несколько недель меня вызвал Джеб.

— Приятный сюрприз для вас, Бажан. Я выхлопотал вам место в Центре Высочайшего Обучения. Что с вами? Вы побледнели! Возьмите себя в руки.

— Спасибо, огромное спасибо, — сказал я. — Не знаю, как вас благодарить.

Джеб что-то пробормотал. Я ослышался, потому что мне почудилось: «До чего ж я ошибся в нем… глуп, до чего глуп…»

— Простите? — переспросил я.

— Нет, я так… Вы свободны. Сдайте дела, со следующей недели приступайте к учебе. Теперь уж вам придется читать книги — так и не отвертелись.

Я был ему очень благодарен, но мне было так и непонятно, почему он так любит меня, так выделяет из остальных, принимает так близко к сердцу мою судьбу.

— До свидания, — восторженно проговорил я. — И помните, я за вас готов в огонь и в воду!

— Ну, ну, не надо… Идите. Идите же!

Я вспоминаю, и мне больно.

…В связи с необратимым процессом, результат которого — монополия на принятие решения, что ведет к деградации всего Комплекса, приходится констатировать перманентный рост поляризации по отношению к окказиональным действиям. Когда суть бытия сводится к ежепопыточному систематическому отклонению от принятия решений, тогда вопрос об окказиональности волеизъявления перестает быть риторическим. Жизнь функционирует, следовательно, решения принимаются — принимаются случайно, когда необходимость решения дозревает до возможности нерешения. Тогда, чаще всего внезапно, решение принимается — первое попавшееся решение на первом попавшемся уровне.

Кучер вел шиману домой, а я мысленно продолжал тот спор, который не прекращался в Комиссии по превратностям взаимодействия всю последнюю неделю, пока мы заканчивали доклад по итогам ревизии пятидесяти производств. Как председатель Комиссии, я мог выдвинуть неординарное решение, но едва ли десятая часть сотрудников меня поддержала бы. Большинство выдвинуло концепцию умалчивания — то есть попросту настояло не включать в доклад тревожных фактов.

Рабочий день завершился, массы агломератов перемешались из Околесицы в города и из Оплота — в города. Хотя кучер сбавил скорость, ориентируясь на повышенную интенсивность движения, тем не менее толпы на тротуарах сливались для меня в серую неплотную массу. Из перестраховки кучер притормаживал на отлично закругленных поворотах, в которые легко вписаться даже на большой скорости, и тогда я различал фигуры, составляющие вирулентные потоки агломератов.

На одном из поворотов мое рассеянное внимание зафиксировало необычное. Я нажал кнопку торможения.

То теряясь за чужими спинами, то появляясь вновь, по течению с толпой удалялся от меня агломерат. И то пропадала, то заставляла меня вздрагивать крупная, жирными буквами, надпись на его комбинезоне: «НАДОЕЛО!»

Я выскочил на тротуар и побежал за ним, задыхаясь от злобы и возбуждения. Пешеходы нарочно загораживали мне дорогу — мой оранжевый комбинезон вспыхивал в их глазах, как огонь ненависти, и серая масса грозно сгущалась. Гвоздь в галактику! Я побрел обратно к своей шимане — агломерат с надписью пропал.

Мена выбежала встречать меня в прихожую. Я ласково приветствовал жену и пошел переодеваться к ужину.

— Со мной случился дикий анекдот, — смеясь, сказала Мена, — Я полчаса прождала продукты внизу, на складе.

Я замер возле открытого шкафа.

— Как ты сказала?

— Продукты не подвезли, собралась толпища, все были так удивлены. Впервые в жизни я увидала на складе пустые полки. Забавно. Перед нами извинились, и все уладилось.

Вот оно — «забавно».

Пока Мена разогревала ужин — она не позволяла это делать домашнему роботу, чтобы доставить мне удовольствие, — я рассказал ей инцидент с надписью. Она внимательно выслушала и попросила повторить рассказ.