Чтение онлайн

Фараон же воздержится от чествования иных богов, кроме Атона.

До ушей Мена донесся шепоток о том, что царевна Агниппа вовсе не добровольно идет на жертвенник, но лишь по приказу Нефертити.

— Давно пора, — послышался ответ. — Эта рыжая вертихвостка от наложницы вообще недостойна титула царевны. Непонятно, почему наша добрая царица так медлила!

Мена сразу бросил встревоженный взгляд на Атрида — царь великолепно знал египетский, — но тот лишь молча стиснул зубы.

Сердце Агамемнона обливалось кровью. Сколько вокруг ее врагов — и она должна умереть среди них, на потеху этой жаждущей ее страданий толпы! Ни одного дружеского лица!

Он — будет рядом.

Хотя бы это он сделает для нее.

Внезапно толпа заволновалась — и Агамемнона с Мена буквально вынесло в первые ряды, к оцеплению. Потом раздался крик: «Царица! Царица едет!..» — и все люди, все как один, бухнулись ниц. Атрид не успел опомниться, как Мена, наученный горьким опытом, схватил его и бросил на колени, а затем пригнул голову владыки Эллады к самой земле. Через долю секунды советник и сам повергся ниц, уткнув лицо в пыль.

И быстро прошептал по-гречески, не дав возмущенному спутнику и рта раскрыть:

— Смирись, о царь. Ты и сам помнишь, что получилось, когда Агниппа не поклонилась тебе — ты заметил ее. А здесь будет во много раз хуже, поверь мне. Ты не знаешь Нефертити, а я знаю.

— Я знаю, что она гарпия, — скрипнул зубами Атрид. — Жестокое чудовище.

— Прекрасней ее нет во всем Египте, — горько хмыкнул Мена.

— Я хочу взглянуть на нее! — с ненавистью произнес Агамемнон.

— Хорошо, о царь. Ты увидишь всё.

Земля загудела от топота коней летящей колесницы. Мена поднял лицо и, стоя на коленях, завопил:

— Слава прекрасной дочери Ра, солнцеподобной Нефертити!!

— Слава!!! — грянула толпа, поднимаясь на колени и воздевая сотни рук к небу. Теперь не прекращался дикий шум выкриков славословия.

— Смотри, о царь, — сказал Мена.

Агамемнон встал на колени и бросил взгляд на дорогу, оцепленную солдатами.

Там, оставляя за собой длинное облако клубящейся пыли, мчалась сверкающая золотом и каменьями колесница, запряженная двумя белоснежными жеребцами. С двух сторон от нее, чуть отставая, держались простые колесницы охраны.

Царской правила женщина лет двадцати шести. Белое платье, перехваченное золотым поясом, подчеркивало ее стройный грациозный стан, черные блестящие волосы ниспадали вдоль спины — но какова их длина, не позволяли увидеть борта повозки.

С неженской силой и ловкостью направляла она бешено несущихся коней — не останавливая их бега, даже если кто-то из толпы выскакивал прямо под копыта. Лишь насмешливая жестокая улыбка на мгновение тогда трогала ее губы. Несколько окровавленных людей стража уже оттащила с дороги.

Атрид похолодел.

— Мена, что это?.. — прошептал он. — Почему они лезут под колеса, Мена?.. Она же просто… просто давит этих бедолаг! Почему народ не возмущается?!

— Такой уж обычай в этой стране: благословение богов на всю жизнь — прикосновение к царской колеснице, — криво улыбнулся советник.

Царь только ошеломленно покачал головой:

— Это ужасно…

— Что поделаешь… Но взгляни, она подъехала к своему помосту.

Действительно, колесница остановилась, и Нефертити величественно сошла с нее.

Атрид со всей силой ненависти впился взглядом в ее лицо — такое прекрасное, словно выточенное резцом скульптора, на черные волосы с сияющим в них «золотым змеем»… Он искал и не мог найти в этой женщине ничего общего с Агниппой. Лишь глаза — их цвет и разрез — дивно напомнили ему его любимую. Правда, такого холода никогда не было в них…

Невольно Агамемнон подумал, что Нефертити самая царственная женщина из всех, кого он видел. Агниппу даже во время официальных приемов никогда не окружала аура такого подавляющего превосходства, причем без тени спеси и самодовольства.

Лишь немыслимое достоинство.

Молодой правитель грустно опустил голову.

Он понял.

Даже не встреть он Агниппу — ничего бы не изменилось. Итог был бы один.

Этот жертвенник.

Что может лань против львицы?

Царица между тем поднялась на помост и села в одно из кресел. В соседнее опустилась девочка четырех лет, что шла рядом с солнцеподобной. Стройностью стана, глазами и пышными волосами она чудно походила на Нефертити, правда, кожа ее была светлее, а черты лица — нежнее и мягче. В волосах ее тоже сиял урей, а хрупкую детскую фигурку облекало платье из драгоценнейшего египетского льна — полупрозрачного, словно туман. Тонкий серебряный пояс украшал этот наряд.

— Взгляни, о царь, — кивком указал Мена. — Твоя племянница, двоюродная сестра Ирихита. Царевна Бекарт. Какая милая…

— Что?.. — вздрогнул Агамемнон, отвлеченный от своих мыслей. — А… Да, конечно.

Девочка тем временем поудобнее устроилась в кресле. Ее личико не выражало ни страха, ни беспокойства — лишь любопытство и чистое, невинное детское предвкушение увлекательного представления, праздника.

— Мам, — негромко позвала царевна. — А это будет так же, как тогда того осла, начальника… ну… должность забыла… так же, как тогда его живым в клетку к голодным львам бросили? Или интереснее?

— Бекарт, — строго нахмурилась, повернувшись к своей четырехлетней дочери, царица. — В наказании подчиненных нельзя видеть развлечение. Наказывать следует для дела и за дело, а не ради собственной прихоти.

— Но, мама! Это так весело! — изумилась девочка. И засмеялась: — Они же так кричат, бегают… Так забавно! И ради чего?.. Все равно это закончится одним!

— Мне не нравятся твои слова, Беки, — покачала головой Нефертити. — Ты еще слишком мала, чтобы быть такой жестокой.

— Разве это жестоко, мама?.. — поразилась малышка. — Я никогда об этом не думала… Но ведь ты сама!..

— Я наказываю за дело. И не вижу в этом ни развлечения, ни удовольствия. Смертная казнь тем и страшна, что должна применяться редко, только тогда, когда вина человека действительно велика. Иначе твои подданные начнут относиться к ней как к должному и в конце концов, отчаявшись и потеряв страх, восстанут.

— Восстанут?..

— Их ощущение страха притупится.

— Ощущение притупится?! — Бекарт подалась вперед, глаза ее расширились и заблестели, ноздри тонко очерченного носа затрепетали. — О-о нет, мама! Это ощущение никогда не сможет притупиться! Крики жертвы, залитый алым песок на арене… особенно здорово, когда лев прокусил артерию и кровь бьет толчками, в такт сердцу! Судороги, агония, пена на губах, мучения… Разве может это надоесть?!